Вирджиния Эндрюс «Цветы на чердаке». Вирджиния цветы


Вирджиния Эндрюс Цветы на чердаке

Эндрюс Вирджиния. Цветы на чердаке

   Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само собой: «Открой окно навстречу солнцу». И все же, я с сомнением отношусь к такому названию. В гораздо большей степени наша судьба подсказывает образ цветов на чердаке. Бумажных цветов. Рожденных такими яркими и тускнеющих на протяжении той бесконечной череды мрачных, серых, кошмарных дней, что мы провели в плену у жадности — узниками надежды. Но мы никогда не делали своих бумажных цветов желтыми.   Чарльз Диккенс часто начинал роман с рождения главного героя, и, поскольку он был нашим с Крисом любимым писателем, я хотела бы повторить его манеру, если бы, конечно, смогла. Но он был гением, писавшим с врожденной легкостью, а мне каждое слово, появляющееся на бумаге, доставалось с горькими слезами, кровью, желчью, смешанными с чувством вины и позора. Я думала, мне никогда не будет больно, что стыд — бремя, которое суждено нести другим людям. Но прошли годы, и сейчас, став старше и мудрее, я принимаю его.   Невообразимая ярость, которая когда-то бушевала во мне, поутихла, так что, надеюсь, я смогу писать, примешивая к правде меньше ненависти и пристрастия, чем это было бы несколько лет назад.   Итак, подобно Чарльзу Диккенсу, в этом, с позволения сказать, художественном произведении я скроюсь за вымышленным именем и буду жить в несуществующих местах, моля Бога, чтобы эта книга причинила боль кому следует. Конечно, Бог в своей бесконечной милости позаботится о том, чтобы понимающий издатель собрал мои слова под одной обложкой и помог заострить тот нож, который я собираюсь использовать для своей мести.

ДО СВИДАНИЯ, ПАПА!

   Когда я была очень маленькой, в пятидесятых, я действительно верила, что жизнь похожа на бесконечно длинный и солнечный летний день. В конце концов, именно так она начиналась. Пожалуй, я немного могу сказать о своем раннем детстве, но это немногое было светлым и чистым, за что я буду вечно благодарить Всевышнего.   Мы не были ни богатыми, ни бедными. У нас было все необходимое. Может быть, были и предметы роскоши, но это можно было определить только по сравнению с другими, а в нашем миддл-классовом районе все жили более или менее одинаково. Короче и проще говоря, мы росли обыкновенными, «среднестатическими» детьми.   Наш папа отвечал за связи с общественностью в большой фирме, производившей компьютеры и находившейся в Гладстоне, Пенсильвания, городке с населением 12 602 человека.   Судя по всему, отцу сопутствовал огромный успех, потому что его босс часто обедал с нами и рассказывал о работе, с которой он так хорошо справлялся: «С твоим типично американским, пышущим здоровьем и опустошающе приятным лицом, было бы удивительно, если бы хоть один разумный человек мог противостоять тебе, Крис!»   Я всем сердцем соглашалась с ним. Наш отец был само совершенство. Ростом шесть футов два дюйма, весом 180 фунтов, с густыми льняными волосами, чуть-чуть волнистыми, как раз настолько, чтобы дополнить и не испортить его идеальный облик. В его лазурно-голубых глазах светилась любовь к жизни и ее радостям. Прямой нос не был ни слишком толстым, ни слишком узким. Он играл в теннис и гольф как профессионал и плавал так много, что ходил загорелым круглый год. Он постоянно уносился по делам то в Калифорнию, то во Флориду, то в Аризону, то на Гавайи или даже за границу, а мы оставались дома на руках у матери.   Когда по вечерам в пятницу он приходил через парадную дверь — это случалось каждую пятницу, потому что, как он говорил, он не мог переносить разлуки с нами дольше пяти дней — его широкая, счастливая улыбка освещала все вокруг, как маленькое солнце, даже если на улице шел дождь или снег. По всему дому разносился его громоподобный голос, едва он успевал поставить на пол чемоданы: «А ну-ка, идите, поцелуйте меня, если вы меня еще любите!»   Мы с братом обычно прятались где-нибудь у входа, и стоило ему произнести эти слова, мы устремлялись к нему из-за спинки кресла или дивана и бросались в его широко распростертые объятия. Он хватал нас, прижимал к себе и осыпал поцелуями. Пятница… Для нас это был лучший день недели, потому что в этот день к нам возвращался пара. В карманах костюма он приносил для нас подарки поменьше, а в чемоданах находились большие, которые появлялись позже, когда наступала очередь матери. Она терпеливо ждала, пока отец закончит с нами и затем медленно направлялась к нему, приветственно улыбаясь. Радостные огоньки загорались в папиных глазах, и, обняв ее, он долго смотрел ей в лицо, как будто они не виделись по крайней мере год.   По пятницам мама проводила первую половину дня в салоне красоты, где ей обрабатывали и укладывали волосы и делали маникюр, а потом долго принимала ванну с ароматическими маслами. Я забиралась в ее комнату и ждала, пока она появится в облегающем неглиже. Потом она обычно садилась перед трюмо и тщательно наносила косметику. Стремясь научиться, я вбирала в себя все, что она делала, превращаясь из просто хорошенькой женщины в восхитительно красивое создание, и тогда с трудом верилось, что такое возможно на самом деле. Самым удивительным во всем этом было то, что отец искренне верил, что она вообще не пользуется косметикой. Он считал, что такая поразительная красота дана ей от природы.   Слово «любовь» постоянно произносилось у нас дома.   — Ты любишь меня? Потому что я люблю тебя. Ты скучала по мне? Ты рада, что я дома? Ты думала обо мне, когда меня не было?   — Каждую ночь.   — Если ты не скажешь, что ворочалась с боку на бок, мечтая, чтобы я был рядом, прижимая тебя к себе, мне, пожалуй, остается только умереть.   Мама прекрасно знала, как отвечать на такие вопросы — взглядом, еле слышным шепотом и поцелуями.   Однажды мы с Кристофером ворвались в дом через парадную дверь вместе с холодным зимним ветром.   — Снимите обувь в передней, — крикнула из гостиной мама, где она сидела перед камином и вязала маленький белый свитер для куклы. Я тут же решила, что это подарок на Рождество, предназначенный для одной из моих кукол.   — И снимите домашние шлепанцы, когда зайдете сюда, — добавила она.   Мы оставили ботинки, теплые пальто и капюшоны сушиться в передней и побежали в одних носках в гостиную, на белый плюшевый ковер. Комната была выдержана в приглушенных пастельных тонах, чтобы оттенить яркую красоту матери. Нас редко пускали сюда. Гостиная предназначалась для семейных вечеринок, для матери, и мы никогда не чувствовали себя уютно на абрикосовом с позолотой диване или бархатных креслах. Мы предпочитали папину комнату с украшенными темными панелями стенами и жестким диваном, где мы любили кувыркаться и бороться, не боясь ничего повредить.   — На улице такой мороз, мама, — сказала я, задыхаясь, и грохнулась к ее ногам, протягивая свои ноги к огню. — Но ехать домой на велосипедах было просто чудесно. На всех деревьях сосульки блестят, как алмазы, а на кустах как будто хрустальные призмы. Все превратилось в какую-то сказку. Я ни за что не соглашусь жить на юге, где никогда не идет снег.   Кристофер не распространялся о погоде и красотах зимней природы. Он был старше меня на два года и пять месяцев и, как я теперь понимаю, намного проницательнее и умнее.   Он сидел в той же позе, что и я, протянув ноги к огню, но лицо его было обращено к матери, а брови обеспокоенно сходились на переносице. Я тоже взглянула на нее, пытаясь определить, что так взволновало моего брата. Мать быстро и умело вязала, время от времени заглядывая в инструкцию.   — Мама, ты хорошо себя чувствуешь? — спросил он.   — Да, конечно, — ответила она, ласково улыбаясь.   — Мне кажется, ты выглядишь усталой. Она отложила вязание.   — Сегодня я была у доктора, — сказала она, наклоняясь, чтобы потрепать Кристофера по холодной розовой щеке.   — Мама! — воскликнул тот встревоженно. — Ты что, больна?   Она слегка усмехнулась и провела своими тонкими, длинными пальцами по его взъерошенным льняным кудрям.   — Кристофер Доллангенджер, я полагаю, ты догадываешься. Я видела, как ты смотришь на меня, и в голове у тебя явно шевелятся какие-то подозрения.   Она поймала за руки сначала его, потом меня и поместила наши руки к себе на живот.   — Вы чувствуете что-нибудь? — поинтересовалась она с тем же выражением тайного удовлетворения на лице.   Кристофер быстро отдернул руку и залился краской, но я оставила свою на месте, ожидая объяснения.   — А ты что чувствуешь, Кэти?   Моя рука чувствовала, что внутри нее происходит что-то странное, как будто слабые, едва слышные удары сотрясали ее тело. Я подняла голову и уставилась на нее. До сих пор помню, как она тогда выглядела. Как Мадонна Рафаэля.   — Наверное, обед перемещается с места на место, или газы скопились.   Ее голубые глаза заискрились смехом.   — Попробуйте угадать еще раз.   Теперь в ее голосе появились нотки серьезности, и она призналась:   — У меня будет ребенок в начале мая. В общем-то, когда я сегодня была у доктора, он сказал, что слышал биение двух сердец. А это значит, что у меня будут близнецы или тройняшки. Ваш отец, даже он еще не знает об этом. Поэтому постарайтесь не говорить ему, пока у меня самой не появится удобный случай.   Ошеломленная, я взглянула на Кристофера, чтобы выяснить, как он воспринял сказанное. Он казался смущенным и расстроенным. Я снова посмотрела на ее освещенное языками пламени лицо и, не помня себя, бросилась в свою комнату, где упала вниз лицом на кровать и горько, навзрыд, заплакала.   Дети — двое или больше! Я сама чувствовала себя маленьким ребенком. Я и слышать ничего не хотела о каких-то новых, вечно визжащих и плачущих детях, которые появятся, чтобы занять мое место. Я всхлипывала и била кулаками по подушке, стремясь причинить вред чему-то, если не кому-то. Потом я села на кровати и стала думать о побеге из дома. Кто-то тихо постучал в мою дверь.   — Кэти, — сказала мать, — можно мне войти? Я хотела бы поговорить с тобой обо всем этом.   — Уходи! — завопила я. — Я уже ненавижу твоих младенцев!   Да, я знала, что ожидает меня: участь ребенка, затертого где-то между младшими и старшими и напрочь позабытого родителями. Не будет больше подарков по пятницам. Папа будет думать о маме, о Кристофере и об этих отвратительных близнецах, на которых сосредоточится все внимание.   Мой отец подошел ко мне в тот вечер, как только он приехал домой. Замок был открыт: я предполагала, что он захочет меня видеть. Я украдкой взглянула на него, потому что очень его любила. Он выглядел расстроенным и принес с собой большую коробку, завернутую в серебряную фольгу и перевязанную красным сатиновым бантом.   — Как поживаешь, моя Кэти? — мягко спросил он, пока я продолжала поглядывать на него из-под согнутой руки. — Ты не выбежала встречать меня, когда я пришел. Ты не сказала мне «привет!». Ты даже не посмотрела на меня. Кэти, я очень на тебя обиделся, что ты не дала мне себя обнять и не поцеловала меня.   Я ничего не сказала, только перевернулась на спину и зло посмотрела на него. Как будто он не знал, что я должна была оставаться его любимицей на всю оставшуюся жизнь! Зачем им с мамой надо было заказывать каких-то новых детей. Разве двоих не достаточно. Он вздохнул, потом подошел и уселся на краю кровати.   — Знаешь что? Сегодня ты первый раз в жизни смотришь на меня таким взглядом. Это первая пятница, когда ты не бежишь стремглав, чтобы броситься ко мне в объятия. Можешь мне не верить, но я действительно возвращаюсь к жизни только тогда, когда прихожу домой перед выходными.   Я не сдавалась и еще больше надула губы. Теперь я была не нужна ему. У него был его сын, да теперь еще и целая куча писклявых младенцев на руках. Я наверняка потеряюсь среди этой толпы.   — Знаешь что еще? — начал он медленно, смотря мне прямо в глаза. — Раньше я верил, может быть, наивно, что если бы однажды я явился домой в пятницу без всяких подарков для тебя или твоего брата… я все-таки верил, что вы все равно броситесь мне навстречу. Я верил, что вы любите меня, а не подарки. Я ошибочно считал, что я хороший отец, что мне удалось завоевать вашу любовь, и что для вас всегда останется много-много места в моем сердце, если у нас с мамой будет дюжина детей. Он остановился, вздохнул и нахмурился.   — Я думал моя Кэти знает об этом и догадывается, что она значит для меня. Ведь ты у нас первая девочка.   Я бросила на него обиженный, недовольный взгляд и произнесла, запинаясь:   — Но если у мамы родится еще девочка, ты будешь говорить все это ей, а не мне!   — Неужели?   — Да, да! — зарыдала я, готовая кричать от переполнявшей меня ревности.   — Ты наверняка будешь любить ее больше, потому что она будет маленькая и хорошенькая.   — Наверное, я буду любить ее также, как и тебя, но не больше.   Он протянул ко мне руки, и я больше не могла сопротивляться. Он обнял меня, и я прижалась к нему так сильно, как только могла.   — Тсс-с, тише, — успокаивал он меня. —Не плачь, не надо так ревновать. Мы ни в коем случае не будем любить тебя меньше. И, кроме того, Кэти, настоящие дети гораздо интереснее кукол. У твоей мамы будет столько забот с ними, что она собирается просить тебя помочь ей. Когда я буду вдали от дома, я буду лучше себя чувствовать, зная, что моя маленькая дочка помогает всем нам жить легче и лучше.   Он поцеловал мою залитую слезами щеку.   — Теперь открой эту коробку и скажи мне, что ты думаешь о том, что там внутри.   Перед тем как развернуть подарок, я покрыла его лицо дюжиной поцелуев и обняла его с медвежьей силой, чтобы возместить свои недовольные взгляды. В красивой коробке находилась музыкальная шкатулка, сделанная в Англии. Когда играла музыка, балерина, одетая в розовое поворачивалась перед зеркалом.   — Это шкатулка для хранения драгоценностей, — объяснил отец, надевая на мой палец изящное золотое колечко с красным камнем, который он назвал фанатом. — Как только я увидел шкатулку, я понял, что к ней должно прилагаться это кольцо. И сейчас я дарю его тебе и клянусь, что всегда буду любить мою Кэти чуть-чуть больше других дочерей, пока она об этом никому не скажет. Не плачь больше, Кэти, потому что твой отец всегда говорил, что для всего есть свои причины и у всякой проблемы есть решение, а теперь я стараюсь сделать все от меня зависящее, чтобы улучшить наше положение.   Перед обедом отец вбежал в столовую, чтобы сообщить нам с братом, что он собирается отвезти мать в больницу.   — Вы только не волнуйтесь, все будет в порядке. Слушайтесь мисс Симпсон, делайте уроки и через несколько часов вы узнаете, кто у вас появился: братики, сестрички или и то, и другое.   Он вернулся только на следующее утро: небритый, усталый, в помятом костюме, но со счастливой улыбкой на лице.   — Угадайте, мальчишки или девчонки?   — Мальчишки, — выпалил Кристофер, давно мечтавший о товарищах для спорта и игр.   Я тоже хотела, чтобы родились мальчики. Тогда, может быть, внимание отца не переместится с меня на младшую дочь.   — Мальчик и девочка! — с гордостью проговорил отец. — Самые хорошенькие малышки, какие только существовали когда-нибудь на свете. Одевайтесь, и я отведу вас, сами убедитесь.   Я неохотно отправилась с ним, но и в больнице с нежеланием позволила ему поднять себя на руки, чтобы я смогла заглянуть в окно палаты и увидеть двух младенцев, которых держала на руках медсестра. Они были такими крошечными! Их головы были не больше яблока. Маленькие кулачки молотили воздух. Один визжал, как будто его кололи булавками.   — Ах, — вздохнул папа, прижимая меня к себе и целуя в щеку. — Господь так добр ко мне! Он наградил меня еще одним сынком и дочерью, такими же чудесными, как и первые.   Я думала, что возненавижу их обоих, особенно крикливую девочку, которую родители назвали Кэрри, она вопила и плакала гораздо громче тихого малыша по имени Кори. Ведь как следует выспаться ночью стало практически невозможно — они находились в соседней со мной комнате. И все же, когда они начали расти, и на их лицах стали появляться улыбки, а глаза стали радостно зажигаться при виде меня, особенно если я поднимала их на руки, теплое материнское чувство заменило во мне неприязнь.   Первое, что я делала после школы, это бежала к ним, чтобы увидеть их, поиграть с ними, сменить им пеленки и бутылочки с детским питанием и подержать их у себя на плече. Они действительно были намного интереснее кукол.   Вскоре я убедилась, что в родительском сердце действительно может найтись место больше, чем для двоих детей, так же как в моем сердце нашлось место для близнецов, даже для Кэрри, которая становилась не менее красивой, чем я, а может быть и более. Они росли так быстро, как сорняки, шутил папа, хотя мама иногда и поглядывала на них с тревогой, говоря, что все же они растут медленнее нас с Кристофером. Её врач, с которой она консультировалась, объяснила, что близнецы действительно часто растут не так интенсивно, как обыкновенные дети.   — Вот видишь, — сказал Кристофер, — врачи действительно все знают.   Папа поднял глаза от газеты и улыбнулся.   — Узнаю своего сына-доктора. К сожалению, Крис, на самом деле всего не знает ни один человек.   Папа единственный называл моего старшего брата Крисом.   Наша фамилия казалась мне смешной, а научиться правильно писать её было чертовски трудно. Доллангенджер. Из-за того, что у всех членов семьи были светлые льняные волосы и светлая кожа лица (кроме папы с его постоянным загаром), Джим Джонстон, наш лучший друг, придумал для нас прозвище «дрезденские куколки». Он считал, что мы выглядим в точности, как фарфоровые фигурки, украшающие всевозможные полки и камины. Вскоре так нас называли все, кто жил по соседству.   Конечно, сказать «дрезденские куколки» намного легче, чем «семейство Доллангенджеров».   Когда близнецам исполнилось по четыре года, а мне двенадцать, мы стали с нетерпением ожидать наступления совершенно особенной пятницы — тридцать шестого дня рождения папы. Мы загодя готовили для него сюрприз. Мама выглядела, как сказочная принцесса с ее свежевымытыми и уложенными волосами. Ногти сверкали жемчужным блеском, длинное вечернее платье было мягкого акварельного цвета, а на шее, когда она скользила взад и вперед, накрывая праздничный стол, покачивалась нитка жемчуга. Подарки были сложены грудой на буфете. Вечеринка планировалась скромная, для семьи и узкого круга друзей.   — Кэти, — обратилась ко мне мама, — не могла бы ты снова искупать близнецов? Я мыла их перед сном, но они, когда встали, сразу же побежали в песочницу, и теперь им снова нужна ванна.   Я не возражала. Она выглядела слишком нарядной, чтобы заниматься мытьем двух вывозившихся в грязи четырехлеток, которые будут постоянно плескать на нее водой.   — Когда закончишь с ними, вы с Кристофером тоже вымойтесь. Ты, Кэти, не забудь надеть свое чудесное розовое платье и завиться. И, Кристофер, пожалуйста, никаких джинсов. Я хочу, чтобы ты надел парадную рубашку с галстуком и голубой спортивный пиджак с кремовыми брюками.   — А, черт возьми, мама, я ненавижу все эти наряды, — заныл он, стаскивая кроссовки и недовольно хмурясь.   — Делай, что я говорю, Кристофер, ради отца. Ты знаешь, как много он для тебя делает, и по крайней мере сделай так, чтобы он сегодня гордился своим сыном.   Крис, все еще недовольно ворча, удалился, а я побежала на задний двор за близнецами, которые немедленно начали вопить.   — Мы сегодня уже мылись! Этого вполне достаточно! — визжала Кэрри. — Мы уже чистые! Прекрати! Мы не любим мыла! Мы не любим мыть голову! Не смей снова делать этого с нами, Кэти, или мы все расскажем маме!   — Ха! — сказала я. — А кто, по-вашему, прислал меня за вами, маленькие паршивцы? Как вы могли так испачкаться, я просто представить себе не могу!   Как только теплая вода коснулась их кожи, а на поверхности закачались их резиновые утки и пароходы, и они смогли обрызгать меня с ног до головы, близнецы успокоились и позволили вымыть себя мылом и шампунем и одеть в их лучшие праздничные костюмы. В конце концов, они собирались на вечеринку, была пятница, папа собирался приехать домой, и ради этого можно было немного пострадать.   Сначала я одела Кори в чудесный костюмчике шортами. Как ни странно, он всегда выглядел чище своей сестры-близняшки. Мне никак не удавалось причесать его единственный упрямый вихор. Он всегда торчал вправо, как хвостик у хорошенького поросенка, и, представьте себе, Кэрри очень хотела, чтобы у нее был такой же.   Когда я наконец одела обоих, и они стали похожи на оживших кукол, я передала их Кристоферу, строго-настрого наказав не спускать с малышей глаз. Теперь была моя очередь одеваться.   Близнецы скулили и жаловались, пока я второпях принимала ванну, мыла голову и накручивала волосы на толстые бигуди. Изредка я выглядывала из ванной наружу и видела, как Кристофер отчаянно пытается развлечь их чтением «Матушки гусыни».   — Ух ты! — сказал Кристофер, когда я наконец появилась перед ним в розовом платье с пышными рукавами, — ты выглядишь совсем не так плохо.   — Совсем не так плохо? И это все, что ты можешь мне сказать?   — Да, для моей сестры. — Он взглянул на часы, захлопнул крышку, взял близнецов за руки и воскликнул: — Папа будет здесь в любую минуту. Поторапливайся, Кэти!   Назначенное время — пять часов — давно минуло, и, хотя мы ждали уже достаточно долго, папин зеленый «Кадиллак» все не появлялся на извилистой дорожке, ведущей к дому. Приглашенные гости пытались поддерживать непринужденный разговор. Мама, не вытерпев, встала и принялась мерить шагами комнату. Обычно папа открывал входную дверь в четыре часа, а иногда и раньше.   Семь часов. Мы все ждали и ждали. Восхитительный ужин, приготовленный мамой, начал подгорать от постоянного нахождения в духовке на медленном огне. В семь часов мы обыкновенно отправляли близнецов спать, и сейчас они все больше капризничали, сонные и проголодавшиеся одновременно, каждую секунду требуя ответа на вопрос: «Когда приедет папа?».   Их белые костюмчики уже не выглядели такими девственно-чистыми. Завитые волнистыми локонами волосы Кэрри постепенно растрепались и выглядели так, как будто она долго стояла на ветру. У Кори потек нос, и он постоянно вытирал его тыльной стороной ладони, пока я не заметила этого и не вытерла его верхнюю губу салфеткой.   — Ну, Коррин, — пошутил Джим Джонстон, — похоже, Крис нашел кого-то на стороне.   Его жена неодобрительно посмотрела на него, услышав эту неуместную шутку.   У меня заурчало в животе, и я почувствовала, как мне передается волнение матери. Она продолжала ходить взад и вперед, время от времени подходя к широкому окну гостиной и глядя на дорогу.   — О, — воскликнула я, заметив, как по аллее к нашему дому приближается машина, — может быть это, наконец, папа!   Но машина, подъехавшая к нашему дому, была белая, а не зеленая. На ее крыше мы заметили сигнальную сирену, а на двери была надпись: «Полиция штата».   Мама издала сдавленный крик, когда двое полицейских в синей униформе подошли к нашей парадной двери и позвонили в звонок. Она стояла как вкопанная, схватившись рукой за горло и глядя перед собой ничего не видящим взглядом. Глядя на неё, я чувствовала, как меня охватывает непреодолимый ужас.   Наконец Джим Джонстон взял себя в руки и открыл дверь, пропуская внутрь двоих полицейских, которые, безошибочно определив, что в доме отмечают чей-то день рождения, смутились и старались смотреть в сторону. Вид праздничного стола, подарков на буфете и свисающих с потолка воздушных шаров явно привел их в замешательство.   — Миссис Кристофер Гарленд Доллангенджер? — спросил наконец старший из двух офицеров, переводя взгляд с одной из присутствующих женщин на другую.   Мать с явным усилием еле заметно кивнула. Мы с Кристофером подошли к ней ближе. Близнецы возились на полу с игрушечными машинками, и было заметно, что их нисколько не заинтересовало неожиданное прибытие полиции.   Один из служителей порядка с добрым лицом, покраснев до корней волос, сделал шаг в направлении матери.   — Миссис Доллангенджер, — начал он настолько монотонно, что я еще больше перепугалась, — нам очень жаль, но на шоссе Гринфилд Хайвей произошла авария.   — О… — тяжело вздохнула мама, протягивая руки одновременно ко мне и к Кристоферу. Я чувствовала, как она дрожит, и эта дрожь передалась мне. Не отрываясь, я смотрела на медные пуговицы на кителе полицейского; больше ничего вокруг себя я не видела.   — К сожалению, ваш муж попал в эту аварию, миссис Доллангенджер. — Мать еще раз судорожно вздохнула, зашаталась и упала бы, если бы мы с Крисом не поддержали ее.   — Мы уже произвели допрос водителей-участников происшествия, и, насколько нам известно, ваш муж был не виноват, миссис Доллангенджер, — продолжал вещать монотонный голос. — В соответствии с показаниями, которые мы записали, водитель голубого «Форда», ехавшего навстречу, постоянно заезжал за пределы разграничительной линии и, видимо, был в состоянии опьянения. Он лоб в лоб врезался в машину вашего мужа. Но у нас создалось впечатление, что ваш муж пытался предотвратить несчастный случай, поскольку он маневрировал, чтобы избежать лобового столкновения, но из другого автомобиля или грузовика выпала деталь, что помешало ему завершить защитный маневр, который спас бы ему жизнь. Итак, машина вашего мужа, которая была намного тяжелее, перевернулась несколько раз, но даже в этих обстоятельствах у него был бы шанс выжить, если бы следующий за ним грузовик, который не мог остановиться, не ударил в его машину сзади. «Кадиллак» снова перевернулся и загорелся.

thelib.ru

Эндрюс Вирджиния. Цветы на чердаке

   Я никогда не видела, чтобы в наполненной людьми комнате так быстро воцарилась тишина. Даже близнецы оторвались от своей игры и уставились на полицейских.   — Мой муж… — прошептала мама таким слабым голосом, что ее было едва слышно. — Но он… он… не погиб?   — Мэм, — ответил траурным голосом краснолицый полицейский, — мне причиняет ужасную боль то, что я вынужден приносить такие новости во время семейного торжества.   Он стушевался и неуютно огляделся вокруг себя.   — Мне очень жаль, мэм… все делали все возможное, чтобы достать его из машины, но, мэм, судя по тому, что сказал доктор, смерть наступила мгновенно.   Кто-то из сидящих на диване вскрикнул. Мать не издала ни звука. Она продолжала бессмысленно смотреть перед собой. Отчаяние мгновенно смыло все краски с ее лица, и теперь оно напоминало маску смерти. Я не отрываясь смотрела на нее, пытаясь взглядом сказать ей, что это не может быть правдой. Только не папа! Только не мой папа! Он не мог умереть! Не мог! Умирают старые, больные люди, но не тот, кто был так нужен и любим всеми.   Но я видела перед собой маму, лицо которой внезапно посерело, взгляд потух, а руки как будто выжимали невидимую скатерть. Казалось, ее глаза с каждой секундой проваливались все глубже в глазницы.   Я заплакала.   — Простите, мэм, но мы хотели бы передать вам некоторые из его вещей, которые выпали из машины от первого удара. Мы сохранили все, что могли.   — Уходите! — закричала я на офицера. — Убирайтесь отсюда! Это не мой папа! Я знаю, что это не он! Он просто остановился, чтобы купить нам мороженого. Он может приехать в любую минуту! Уходите!   Я подбежала к одному из офицеров и стала бить его кулаком в грудь. Он попытался оттолкнуть меня. Кристофер сзади начал оттаскивать меня в сторону.   — Пожалуйста, — сказал полицейский, — кто-нибудь подержите ребенка.   Мать обхватила меня руками за плечи и прижала к себе. Люди растерянно бормотали что-то, а с кухни доносился запах подгоревшей еды. Я ждала, что кто-то подойдет ко мне и скажет, что Бог никогда не забирал к себе таких людей, как мой отец. Но никто этого не сделал. Только Крис подошел и обнял меня за талию, так что мы стояли втроем: мама, Кристофер и я.   В конце концов мой брат отважился заговорить и странным, сиплым голосом произнес:   — Вы действительно уверены, что это был наш отец? Если зеленый «Кадиллак», как вы говорите, загорелся, то человек внутри, скорее всего, обгорел настолько, что трудно было установить, кем он был на самом деле.   Громкие, раздирающие душу рыдания вырвались из груди мамы, хотя до этого она не проронила ни слезинки. Она поверила! Она поверила, что эти двое говорили правду!   Разодетые в пух и прах гости окружили нас и начали говорить обычные в таких случаях слова сожаления. Так происходит всегда, когда нужных слов не найти.   — Нам очень жаль, Коррин. Для нас это настоящий удар… Это так ужасно… Как ужасно, что это случилось с Крисом!   — Наши дни сочтены… Да, да, со дня рождения папы все наши дни сочтены.   Толпа гостей окружала нас, но в конце концов начала убывать, как вода, просачивающаяся через бетонный пол. Папа действительно умер. Мы больше никогда не увидим его живым, теперь он предстанет перед нами лежащим в гробу, в деревянном ящике, который потом зароют в землю и украсят сверху мраморным надгробием с его именем и датой рождения и смерти, той же самой датой, только год будет другой.   Я посмотрела вокруг, чтобы узнать, что происходит с близнецами, которые явно ничего не поняли. К счастью, кто-то из гостей догадался увести их на кухню и готовил для них легкий ужин, чтобы затем уложить спать.   Я встретилась взглядом с Кристофером и поняла, что он, как и я, захвачен и подавлен кошмарностью происходящего. С бледным лицом, на котором застыл испуг, он смотрел перед собой взглядом, исполненным глубокого горя, от чего его глаза, казалось, потемнели.   Один из полицейских выходил из дома к своему автомобилю и теперь возвратился с кипой вещей, которые он разложил на кофейном столике. Я замерла, глядя, как на свет Божий появляется то, что отец обычно носил в карманах: бумажник из кожи ящерицы, который мама подарила ему на Рождество, кожаный блокнот, наручные часы и, наконец, обручальное кольцо. Побывав в огне, все вещи почернели и покрылись налетом сажи.   Последними появились раскрашенные в мягкие пастельные тона животные, предназначенные для Кори и Кэрри. Как сказал краснолицый полицейский, все они были найдены рассыпанными вдоль дороги. Синий плюшевый слон с розовыми бархатными ушами и бордовый конь с красным седлом и золотыми поводьями. О, это было как раз для Кэрри. Сердце мое сжалось, когда полицейский стал выкладывать папину одежду, которая вывалилась из чемоданов, когда открылся замок багажника. Я знала эти костюмы, эти рубашки, галстуки, носки. Один из галстуков я сама подарила отцу на его день рождения.   — Кто-то должен поехать с нами и опознать тело, — сказал полицейский.   Теперь я была уверена. Это была правда. Наш отец больше никогда не приедет с подарками для всех нас, даже на свой собственный день рождения.   Осознав это, я стремглав бросилась из комнаты. Мне хотелось быть как можно дальше от разложенных на столе вещей: они разрывали мое сердце и заставляли чувствовать боль, в сравнении с которой все, что я пережила до этого, не имело никакого значения. Я выбежала из дома на задний двор и там стала бить кулаками по стволу старого клена, пока не содрала в кровь руки, а потом бросилась на траву и горько заплакала. Мне показалось, что из меня изливаются океаны слез по папе, который на самом деле должен был быть жив. Я оплакивала всех нас, оставшихся без него, особенно близнецов, у которых даже не было возможности в полной мере почувствовать, какой чудесный отец у них был.   И когда мои слезы иссякли, а глаза стали распухшими и красными, я услышала, как сзади легкими шагами приближается мама.   Она села на траву позади меня и взяла мою руку в свою. Молодой месяц — луна была в первой четверти — уже успел зайти, но небо было усыпано миллионами звезд, а в воздухе чувствовалась весенняя свежесть и первые ароматы цветения.   — Кэти, — сказала она неожиданно, когда мне показалось, что тишина, нависшая между нами, никогда не кончится, — твой отец там, на небесах, сейчас он смотрит вниз на тебя, и поэтому ты должна вести себя достойно.   — Он не умер, мама, — отчаянно запротестовала я.   — Ты слишком долго пробыла здесь во дворе и наверное не понимаешь, что уже десять часов. Кто-то должен был поехать и опознать тело отца. Хотя Джим Джонстон и предлагал сам сделать это, пытаясь оградить меня от новых переживаний, я должна была сама увидеть его. Понимаешь, мне тоже было трудно в это поверить. Твой отец действительно умер, Кэти. Кристофер сейчас лежит на своей кровати и плачет, а близнецы уже заснули. Они еще не знают в точности, что означает слово «умер».   Она обняла меня, положив мою голову к себе на плечо.   — Пойдем, — сказала она, поднимая меня с земли за руку и незаметно обхватив мою талию рукой. — Ты слишком много времени провела здесь. Я думала, ты дома, вместе со всеми остальными. А дома все считали, что ты или в своей комнате, или у меня. Нельзя оставаться наедине со своим горем. Всегда лучше быть с людьми и разделить печаль с ними, а не загонять ее внутрь.   Пока она говорила это, я видела, что глаза ее остаются сухими, но глубоко внутри я чувствовала, что она плакала и, может быть, даже кричала. Все говорило об этом, начиная с ее тона, и кончая глубокой тоской где-то в глубине её потемневших от горя глаз.   Со смертью отца темная тень упала на всю нашу жизнь. Я с упреком смотрела на маму и думала, что она заранее должна была подготовить нас к чему-нибудь подобному, потому что нам никогда не разрешалось держать домашних животных, которые могли умереть и тем самым приучить нас к мысли о потерях, связанных со смертью. Кто-нибудь, какой-нибудь взрослый, должен был предупредить нас, что молодые, красивые и полные сил люди также могут умереть. Но как я могла сказать что-нибудь в этом роде матери, которая выглядела так, как будто судьба заставила ее пройти через все муки ада? Разве можно допустить такую откровенность с человеком, который не хочет ни есть, ни пить, ни причесываться, ни одевать тех прекрасных платьев, которые наполняют его гардероб? Мало того, она как будто забыла и о нашем существовании. К счастью, сердобольные соседки приходили и забирали нас на время к себе или приносили еду, приготовленную ими. Наш дом неожиданно оказался набитым цветами, домашними запеканками, ветчиной, горячими пышками, пирожными и пирожками.   Люди, которые знали и любили отца, приходили толпами. Я была удивлена, что он был так известен в нашем городке. Одновременно я возненавидела постоянные расспросы о том, как он умер, и выражения сожаления по поводу того, что кто-то умирает таким молодым, в то время как старые, бесполезные и беспомощные люди продолжают жить, являясь бременем для всего общества.   Из услышанных и подслушанных мной разговоров я вынесла идею, что смерть слепа и собирает свою жатву, не обращая внимания на любящих и любимых и не проявляя снисхождения.   Весенние дни подходили к концу. Наступало лето. Печаль, как ни пытайся продлить или задержать ее в себе, постепенно отступала, и отец, такой живой, такой настоящий, такой любимый, постепенно превращался в смутный образ с неясными очертаниями.   Однажды я увидела мать такой грустной, что казалось, она разучилась улыбаться.   — Мама, — сказала я, пытаясь как-то поднять ей настроение, — я собираюсь делать вид, что папа еще жив. как будто он просто уехал в одну из своих деловых поездок. Что он собирается вернуться. Что он снова войдет в дверь и скажет свое обычное: «А ну-ка, быстрее поцелуйте меня, если вы меня еще любите». Давай попробуем, может нам всем будет лучше, если мы представим себе, что он живет где-то, откуда мы не можем получить известий, и он появится в любую минуту.   — Нет, Кэти, — вздохнула мама. — Ты должна примириться с правдой. Нельзя найти успокоение в фантазиях, понимаешь? Твой отец действительно умер, и его душа отправилась на небо. В твоем возрасте ты уже должна понимать, что с небес еще никто не возвращался. А что касается нас, мы будем делать все, что от нас зависит без него и не будем пытаться убежать от реальности.   Она поднялась с кресла и начала искать в холодильнике продукты для завтрака.   — Мама, — начала я снова, стараясь быть как можно более осторожной, чтобы не рассердить ее, — разве мы сможем продолжать жить без него?   — Я сделаю все от меня зависящее, чтобы мы выжили, — сказала она равнодушно.   — Ты теперь будешь работать, как миссис Джонстон?   — Может быть, а может быть и нет. Всякое может быть, Кэти. Жизнь полна сюрпризов, и некоторые из них неприятные, как ты смогла убедиться. Но помни, что Господь наградил тебя отцом, с которым ты прожила почти двенадцать лет, и который считал тебя своей любимой маленькой девочкой.   — Потому что я похожа на тебя, — ответила я, все еще чувствуя до некоторой степени ту зависть, которая посещала меня, когда я замечала, что стою для отца на втором месте после нее. Она бросила на меня взгляд, продолжая рыться в содержимом холодильника.   — Знаешь, что я тебе скажу, Кэти? Раньше я никогда не говорила тебе ничего подобного. Ты выглядишь очень похожей на меня в твоем возрасте, но на самом деле мы с тобой очень разные. Ты гораздо более целеустремленная и в чем-то агрессивная. Отец говорил, что ты очень напоминаешь ему его мать, которую он очень любил.   — Наверное, все любят своих матерей?   — Нет, — сказала она со странной гримасой, — есть матери, которых просто нельзя любить, потому что они не хотят, чтобы их любили.   Потом она достала из холодильника яйца и бекон и повернулась, чтобы взять меня на руки.   — Дорогая Кэти! Вы с отцом любили друг друга особенно сильно, и потому я думаю, что ты скучаешь по нему гораздо больше, чем Кристофер или близнецы.   Я всхлипнула у нее на плече.   — Я ненавижу Бога за то, что Он отобрал его у меня! Он должен был дожить до старости. Его уже не будет, когда я буду танцевать в балете, а Кристофер будет врачом. Теперь, когда его нет, ничего не имеет значения.   — Иногда, — начала она сдавленным голосом, — смерть не так страшна, как ты думаешь. Твой отец никогда не станет старым или больным. Он навсегда остался молодым, ты запомнишь его таким: молодым, красивым и сильным. Не плачь больше, Кэти, потому что отец всегда говорил, что у всего есть причина, а у любой проблемы всегда найдется решение, и я пытаюсь, все время пытаюсь найти наилучший выход.   Нас было четверо, четверо беспомощных детей, пытающихся вырваться из-под обломков прежней жизни, подавленных горечью своей тяжелой потери. Мы часто играли на заднем дворе, стараясь забыться под яркими солнечными лучами, и не могли представить себе, как неожиданно и трагически обернется наша жизнь в скором будущем. В будущем, где «сад» и «задний двор» станут для нас такими же далекими, недоступными, как небеса.   Через некоторое время после папиных похорон мы с Крисом пытались занять близнецов игрой на заднем дворе. Они сидели в песочнице с совками, перекладывая песок из одной горки в другую и общаясь друг с другом на языке, понятным только им двоим. Кори и Кэрри не были абсолютно идентичными близнецами и скорее напоминали обыкновенных брата и сестру, и в то же время они образовывали своего рода единое целое — самодостаточное и удовлетворяющее обе его части. За стеной, которую они возвели вокруг себя, близнецы были владетелями своего замка и полноправными хранителями собственного ларца с секретами. Им вполне хватало друг друга, все остальные были лишними.   Подошло время ужина, но нас никто не звал. Похоже еду сегодня отменили. Напуганные такой перспективой, мы не стали дожидаться, пока мать позовет нас в дом, и, схватив близнецов за их покрытые складочками ручки, побежали сами. Мать сидела за отцовским письменным столом и писала письмо, которое, по всей видимости, давалось ей трудно, судя по груде смятых листов с черновыми набросками. Нахмурившись, она писала прописными буквами, время от времени останавливаясь, и смотрела куда-то вдаль поверх стола, задумчиво поднимая голову.   — Мама, — напомнила я ей, — уже почти шесть. Близнецы давно проголодались.   — Минутку, минутку, — ответила она, почти не обращая на нас внимания.   — Я пишу вашим дедушке и бабушке, которые живут в Виргинии. Соседи принесли нам столько еды, что хватит на неделю. Ты можешь просто разогреть одну из запеканок, Кэти.   Так я впервые сама приготовила поесть: накрыла на стол, разогрела запеканку и разлила по стаканам молоко, когда мать, наконец, присоединилась и стала помогать мне.   Пожалуй, каждый день с тех пор как отца не стало, мать писала какие-то письма, отлучалась куда-то, а мы оставались на попечение ближайших соседей. По вечерам она чаще всего сидела за письменным столом, раскрыв перед собой большую зеленую папку, где хранились кипы счетов.   Все изменилось дома: исчезло привычное ощущение порядка, и, казалось, ничто не идет как надо. Теперь мы с братом часто сами купали близнецов, одевали их в пижамы и укладывали спать. Потом Кристофер бежал в свою комнату заниматься, а я старалась быть с матерью. Я мечтала, чтобы ее глаза снова хоть на секунду засветились счастьем. Несколько недель спустя от маминых родителей наконец пришел ответ. Она сразу заплакала, даже не успев распечатать толстый глянцевый конверт. Она медленно открыла его ножом для разрезания писем и дрожащими руками взяла три страницы, которые перечитала трижды. Пока она читала, по лицу ее медленно стекали слезы, размазывая макияж и оставляя длинные блестящие полосы.   Она позвала нас в дом, как только достала почту из ящика, и теперь мы вчетвером сидели перед ней на диване. Я сидела и наблюдала, как ее хорошенькое лицо дрезденской фарфоровой куклы принимает твердое, исполненное холодной решимости выражение. У меня даже холодок пробежал по спине. Может быть потому, что она неожиданно перевела взгляд на нас и долго смотрела странным, задумчивым взглядом. Потом она опять посмотрела на три листа бумаги в своих все еще дрожащих руках, взглянула в окно, как будто там она надеялась увидеть ответ на вопрос, содержащийся в письме. Вообще она вела себя очень странно. В комнате стало необыкновенно тихо.   Жизнь в доме без отца и так была достаточно неуютной, а тут еще это письмо, трех страниц которого было достаточно, чтобы заставить мать смотреть на нас молча таким неожиданно жестким взглядом. Что же все-таки произошло?   В конце концов она начала, кашлянув, чтобы прочистить горло. Ее голос неожиданно стал резким, совершенно непохожим на ее обыкновенно нежные, теплые интонации.   — Ваша бабушка ответила мне, — сказала она этим пугающим, ледяным тоном. — После всех писем, которые я написала ей, она, в общем, э-э… как вам сказать… В общем, она согласилась. Она позволит нам переехать и жить у нее.   Это были отличные новости — как раз то, что нам очень хотелось услышать. Но мать снова замолчала и уставилась на нас. Что же все-таки происходило с ней? Казалось, она забыла, что мы, ее четверо детей, а не просто чьи-то ребята, посаженные перед ней на диване в ряд, как птицы на веревке, где сушится белье.   — Кристофер, Кэти! В свои двенадцать и четырнадцать лет вы уже достаточно взрослые, чтобы понять и поддержать свою мать в нашем отчаянном положении.   Сделав многозначительную паузу, она начала нервно перебирать бусы у себя на шее и тяжело вздохнула. Казалось, она вот-вот заплачет. Мне стало жаль нашу бедную маму, такую одинокую, лишенную вейкой поддержки.   — Мама, — спросила я, — что-то не так?   — Все в порядке, дорогая, все в порядке. Она пыталась изобразить улыбку.   — Твой отец, царство ему небесное, хотел дожить до глубокой старости и в ближайшее время собирался нажить приличное состояние. Он был одним из тех людей, которые умеют делать деньги, поэтому я никогда не сомневалась, что ему удастся осуществить свои планы, разумеется, со временем. Никто не предполагал, что он оставит нас в тридцать шесть лет. Человеку свойственно верить, что с ним не случится ничего сверхъестественного, что несчастья происходят с другими. Никто из нас в глубине души не верит, что с ним может случиться нечто такое. И действительно, почему? Ведь мы с твоим отцом надеялись состариться вместе. Мы думали, что умрем в один день, в достаточно преклонном возрасте, чтобы успеть поняньчить внуков. Тогда ни одному из нас не пришлось бы скорбеть о том, кто умрет первым.   Она снова вздохнула.   — Должна сказать тебе, что мы жили далеко не по нашим нынешним средствам, практически в кредит. То есть мы тратили деньги, которых у нас еще не было. Отец здесь ни при чем, в основном это была моя вина. Он прекрасно знал, что такое бедность. Да что там, ты, наверное, помнишь, как он ругал меня. Когда мы покупали дом, он сказал, что нам нужны только три спальни, но мне хотелось четыре. Даже четыре казалось мало. Посмотри вокруг: мы взяли ссуду на этот дом сроком на 30 лет. Ничто здесь не принадлежит нам: ни мебель, ни автомобили, ни оборудование на кухне, ни стиральные машины — ни за один предмет мы не расплатились.   Наверное, мы выглядели испуганно, потому что она замолчала и залилась краской, безотчетно оглядывая комнату, так прекрасно оттенявшую ее красоту. Ее изящные брови сдвинулись на переносице, и лицо стало озабоченным.   — Несмотря на то, что отец пытался ограничить мои траты, он, в основном, и сам был не против. Он прощал мне многое, потому что любил меня, и мне кажется, что в конце концов мне удалось убедить его, что предметы роскоши совершенно необходимы, и мы бросились тратить деньги. Мы всегда прощали друг другу наши слабости. Пожалуй, это была наша общая черта, одна из многих.   Воспоминания на минутку преобразили ее лицо, и к ней вернулось то тоскливо-покинутое выражение, которое часто появлялось у нее после смерти отца. Однако она быстро оправилась и продолжала все тем же чужим голосом:   — Теперь все эти красивые вещи от нас заберут. По условиям договора все это отойдет к ним. Так происходит, если ты не можешь расплатиться за сделанные покупки. К примеру, этот диван. Три года назад он стоил триста долларов. Нам осталось заплатить примерно сотню, но его все равно отберут. Мы потеряем все, что мы заплатили, и это будет законно. Мы потеряем не только этот дом вместе с мебелью, но даже машины — в общем, практически все, кроме нашей одежды и ваших игрушек. Наверное, они разрешат мне оставить обручальное кольцо, а другое, с бриллиантом, которое я получила при помолвке, я собираюсь спрятать. Поэтому, если кто-нибудь будет интересоваться, не вздумайте сказать, что у меня было еще одно.   Кто собирался отнять у нас все наше имущество, оставалось неясным. Тогда мне просто не пришло в голову спросить об этом. А потом… Потом это просто не имело значения.   Мой взгляд встретился со взглядом Кристофера. Я безуспешно пыталась понять происходящее, барахтаясь в море слов и боясь утонуть. Я чувствовала, что погружаюсь во взрослый мир, где существовали понятия «смерть» и «долг». Наверное, мой брат понял это, потому что протянул ко мне руку и необыкновенно сильно сжал мою кисть в своей, в знак поддержки.   Видимо обуревавшие меня чувства проступали на лице также ясно, как вещи, выставленные в витрине. Настолько ясно, что даже Кристофер, мой всегдашний мучитель, попытался меня ободрить. Я попыталась улыбнуться, чтобы доказать, что я тоже взрослая, но слабое, дрожащее существо внутри меня было повергнуто в ужас: «Они собираются забрать от нас все». Я не хотела, чтобы другая маленькая девочка жила в моей комнате, оклеенной чудесными розово-салатными обоями, спала на моей кровати, играла с игрушками, которыми я так дорожила — миниатюрными куколками в изящных коробках и музыкальной шкатулкой из чистого серебра с танцующей розовой балериной. Неужели и их надо будет отдать?   Мама внимательно следила за тем, как мы с Крисом обменялись взглядами, и, обратившись к нам, попыталась отчасти придать своему голосу прежнюю нежность.   — Не надо так отчаиваться. Все не так просто, как это, наверное, прозвучало. Простите, если я причинила вам боль. Наверное, мне следовало помнить, какие вы еще маленькие. Я приберегла хорошие новости напоследок. Теперь — внимание, задержите дыхание. Вы, наверное, не поверите тому, что я сейчас скажу, но мои родители очень богаты. Не с нашей миддл-классовой точки зрения и даже не так, как люди, занимающие более высокое положение, а очень, очень, очень богаты! Богаты до отвращения, настолько, что это даже кажется немного греховным. Они живут в огромном, прекрасном доме в Виргинии, вы, наверное, никогда не видели ничего подобного. Я-то родилась и выросла там, и уверена, что, когда вы увидите его, наш коттедж покажется вам хижиной. И разве я уже не успела обмолвиться, что теперь мы будем жить с ними, — моими отцом и матерью.   Она предлагала нам это утешение неуверенно и слегка подобострастно улыбаясь. Эта соломинка не спасла меня от пучины страхов и сомнений, в которую погрузили ее слова и поведение. Мне совсем не нравилось, как она виновато отводила глаза, когда я смотрела на нее. Она наверняка что-то скрывала.   Но она была матерью.   И папы с нами не было.   Я подхватила Кэрри и посадила ее на колени, крепко прижимая к себе ее маленькое теплое тело, и пригладила влажную прядь ее золотых волос, упавшую на лоб. Было видно, что бедняжка потупила глаза, надула похожие на розовый бутон губки.   Взгянув на Кори, прислонившегося к Кристоферу, я сказала:   — Близнецы устали, мама. Их пора кормить ужином.   — У нас еще достаточно времени, — нетерпеливо заявила она. — Мы должны все спланировать, упаковать одежду, потому что уже сегодня мы должны успеть на поезд. Все наши носильные вещи надо уместить в два чемодана. Поэтому я рекомендую вам взять с собой любимые вещи и только те игрушки, с которыми вы действительно не можете расстаться. И не больше одной игры. Я куплю вам столько, сколько вы захотите, когда мы приедем. Ты, Кэти, выберешь игрушки и одежду, которая больше всего нравится близнецам. Постарайся отбирать как можно меньше. Мы не сможем взять с собой больше четырех чемоданов. Еще два нужны для моих вещей.   Боже праведный! Итак, все это было взаправду. Мы действительно уезжали, оставляя почти все. Мы четверо могли унести только то, что поместится в два чемодана. Одна моя кукла по имени Рэйди Эни занимала полчемодана. И в то же время я не могла оставить ее, мою любимую куклу, которую папа подарил мне еще в три года! Я поневоле всхлипнула.   Пораженные мы сидели на диване, уставившись на маму. Ей стало ужасно неловко, и, вскочив с места, она начала мерить шагами комнату.   — Я ведь уже говорила, что мои родители очень состоятельные люди.   Она пыталась снова бросить на нас с Кристофером ободряющий взгляд, но быстро повернулась и спрятала лицо.   — Мама, — сказал Кристофер, — что-то не так? Я удивилась, что он задал ей этот вопрос. И так было все ясно, что все было не так.   Она ходила из стороны в сторону, и ее длинные изящные ноги время от времени появлялись из прорези в блестящем черном халате. Даже в трауре, одетая во все черное, она была красива, ее не портили даже тени под обеспокоенными глазами. Она была так прекрасна, и я так любила ее: о, как я любила ее тогда.

thelib.ru

Эндрюс Вирджиния. Цветы на чердаке

   Мы расселись за круглым столиком для игры в карты у окна. Чтобы близнецы видели, что они едят, мы посадили их на сложенные по две подушки. Все четыре лампы были зажжены, но, несмотря на это, было неприятно есть завтрак в сумерках.   — Веселей, не делай пресное лицо, — сказал мой непредсказуемый старший брат. — Я пошутил. Тебе не надо быть моей рабыней. Мне просто нравятся перлы, которые ты выдаешь, если тебя спровоцировать. Признаю, что Бог наделил вас, женщин, исключительным многословием — зато мы, мужчины, получили прекрасный инструмент для выведения шлаков на открытом воздухе.   И чтобы доказать, что он не собирался становиться непереносимым тираном, он помог мне разлить молоко, обнаружив, как и я некоторое время назад, что держать почти галлоновый термос и не пролить его содержимое, было делом не из легких.   Кэрри взглянула на яичницу с беконом и сразу же начала ныть:   — Мы не любим яиц с беконом. Нам нравятся холодные овсяные хлопья! Мы не будем есть эту жирную, горячую, громоздкую еду-у! Мы любим холодные овсяные хлопья! — вопила она. — Холодные овсяные хлопья с изюмом!   — А теперь слушайте меня, — сказал их новый, уменьшенный отец, — вы будете есть то, что перед вами, и не жаловаться, и сейчас же перестаньте плакать и скулить! Понятно? Кроме того, все уже давно не горячее, а холодное. Можете соскрести жир, он все равно твердый.   Не успели мы и глазом моргнуть, как Кристофер проглотил свою порцию холодной жирной пищи плюс поджаренный хлеб без масла. Близнецы по неизвестной причине, которую я никак не могла понять, съели свой завтрак, ни разу не пожаловавшись. У меня было неприятное предчувствие, что в дальнейшем с ними не все будет так гладко. Сейчас они были под впечатлением решительности, которую проявил их старший брат, но потом…   Завтрак был окончен, и я аккуратно сложила тарелки обратно на поднос. Только тогда я вспомнила, что мы забыли помолиться. Мы быстро собрались вокруг стола, сложили руки и склонили головы.   — Господи, прости нас за то, что мы не попросили у тебя позволения начать трапезу. Пожалуйста, не говори об этом бабушке. Мы клянемся сделать все как положено в следующий раз. Аминь!   Закончив, я передала Крису свод бабушкиных правил, тщательно выписанных печатными буквами, как будто мы не могли понять обычного почерка.   Чтобы близнецы, которые вчера были в полудреме, осознали, что их ждет, мой брат начал читать правила, которые нельзя было нарушать, а то!..   Предварительно он сложил губы в подобие бабушкиной гримасы. Трудно было поверить, что его идеальной формы рот мог выглядеть таким злобным, но каким-то образом ему действительно удалось передать ее суровость.   — Пункт первый, — начал он холодно и без выражения. — Вы всегда должны быть полностью одеты.   При этом он сделал ударение на слове «всегда», так что пункт показался совершенно невыполнимым.   — Пункт второй: вы никогда не должны произносить имя Господне всуе и каждый раз перед едой должны произносить молитву. И поскольку я не могу постоянно наблюдать за вами, помните, что Он видит и слышит все.   — Пункт третий: вам запрещается открывать шторы или выглядывать в щель между ними.   Пункт четвертый: вы никогда не будете заговаривать со мной первыми.   Пункт пятый: вы будете содержать эту комнату в порядке и чистоте. Кровати должны быть постоянно убраны.   Пункт шестой: вы не должны сидеть без дела. Каждый день вы будете посвящать пять часов учебе, а остальное время использовать для развития своих способностей достойным образом. Если у вас имеются навыки, способности или таланты, вы будете совершенствоваться в них, а если нет, то вы будете читать Библию. Если вы не можете читать, то вам предписывается сидеть, напряженно смотреть на Библию и пытаться, предаваясь чистым помыслам, постигнуть пути Господни.   Пункт седьмой: вы должны чистить зубы каждый день после завтрака и перед отходом ко сну.   Пункт восьмой: если я замечу, что мальчики и девочки пользуются ванной одновременно, я ни минуты не колеблясь и без всякой жалости спущу шкуру с ваших спин.   Мое сердце, наверное, перевернулось вверх ногами. Что же это за бабушка?   — Пункт девятый: вы, все четверо, должны соблюдать скромность и благоразумие во всем и всегда: в поведении, в речи, в мыслях.   Пункт десятый: вы не должны трогать свои половые органы или играть с ними, воспрещается смотреть на них в зеркало и думать о них, даже когда вы их моете.   Ни мало не смутившись, с веселым блеском в глазах, Кристофер продолжал читать, изображая бабушку:   — Пункт одиннадцатый: вам не разрешается позволять недобрым, греховным или похотливым мыслям укореняться в вашей голове. Вы должны сохранять свои помыслы чистыми и избегать думать о вещах, которые наносят вред вашей морали.   Пункт двенадцатый: вы обязаны воздерживаться от взглядов на представителей противоположного пола, кроме тех случаев, когда это абсолютно необходимо.   Пункт тринадцатый: те из вас, кто может читать, а я надеюсь, что по крайней мере двое могут, будут по очереди читать вслух отрывки из Библии, как минимум по одной странице в день, чтобы младшие дети приобщились к учению нашего Господа.   Пункт четырнадцатый: вы будете купаться каждый день, и тщательно мыть ванну после купания, поддерживая ванную комнату в том состоянии, в котором вы ее нашли, без единого пятнышка.   Пункт пятнадцатый: все, включая близнецов, обязаны выучивать по крайней мере по одной цитате из Библии в день. И, по моей просьбе, быть способными повторить ту цитату, которую я выберу, когда я начну следить за тем, какие отрывки вы читаете.   Пункт шестнадцатый: вы не должны оставлять ни единой крошки из той пищи, которую я вам приношу, или выбрасывать что-либо. Тратить пищу добрую без нужды греховно, когда стольким в мире ее недостает.   Пункт семнадцатый: запрещается ходить по спальне в ночной одежде, даже если вы направляетесь из постели в ванную комнату или обратно. Вы будете постоянно носить длинную сорочку, закрывающую ваше нижнее белье, или ночную пижаму, в случае, если вам нужно неожиданно покинуть ванную, чтобы ею воспользовался другой ребенок. Я требую, чтобы все, кто живет под этой крышей, были скромны и благоразумны во всем и всегда.   Пункт восемнадцатый: вы будете смирно стоять выпрямившись, когда я вхожу в комнату, с руками, вытянутыми по швам, не складывая руки в кулаки, чтобы показать молчаливое сопротивление. Вам также запрещается смотреть мне в глаза, пытаться оказывать мне знаки привязанности или пытаться завоевать мою дружбу, жалость или сострадание. Все это невозможно. Ни ваш дедушка, ни я не можем позволить себе испытывать какие-то чувства к тому, что нечисто.   О, Боже! Эти слова действительно жалили в самое сердце! Даже Кристофер запнулся, и тень отчаяния на минуту появилась на его лице, но быстро сменилась усмешкой, когда наши глаза встретились. Он протянул руку и пощекотал Кэрри. Та засмеялась. Потом он потрепал по носу Кори, и он тоже развеселился.   — Кристофер, — воскликнула я встревоженно, — нашей маме никогда не удастся завоевать любовь своего отца! Тем более он явно не захочет смотреть на нас! Но почему? Что мы сделали? Нас не было, когда наша мама «лишилась расположения», сделав что-то настолько ужасное, что он лишил ее наследства! Почему они ненавидят нас?   — Успокойся, — сказал Кристофер, еще раз пробегая глазами список. — Не принимай это слишком близко к сердцу. Она ненормальная, больная. Вряд ли такой умный человек, как наш дедушка, может разделять идиотские взгляды своей жены. Иначе, как бы он заработал миллионы долларов?   — Может он не заработал их, а унаследовал?   — Ну да, мама говорила, что он унаследовал кое-что, однако он увеличил свое состояние в сотни раз, поэтому у него наверняка есть мозги в голове. Но ему не повезло, и он получил в жены эту чокнутую.   Он ухмыльнулся и продолжал читать:   — Пункт девятнадцатый: когда я буду приходить в эту комнату с молоком и пищей для вас, вы не будете смотреть на меня, говорить со мной или неуважительно думать обо мне или вашем дедушке, потому что над нами есть Бог, и Он читает ваши мысли. Мой муж — очень целеустремленный человек. Никому не удавалось превзойти его в чем-то. Его обслуживает армия докторов, сиделок и техников. Специальные машины подключаются в случае, если его органы не работают, поэтому не думайте, что этого железного человека может провести какое-то ничтожество!   О, ужас! Мужчина из стали в дополнение к такой же женщине. Наверное, у него такие же серые, непроницаемые глаза. Пример нашей мамы с папой доказал, что похожие люди прекрасно сосуществуют.   — Пункт двадцатый, — читал Кристофер, — вам не разрешается прыгать, кричать или разговаривать громким голосом, чтобы слуги внизу не услышали вас. Вы никогда не будете носить туфли на твердой подошве, только спортивные тапочки.   Пункт двадцать первый: вы должны экономить туалетную бумагу и мыло. Вы будете сами прочищать пробки в канализации, если унитаз переполняется. Если вы выведете его из строя, он будет оставаться в таком же состоянии, пока вы не покинете этот дом. В таком случае вы будете пользоваться ночными горшками, которые вы найдете на чердаке. Ваша мать будет опустошать их за вас.   Пункт двадцать второй: как мальчики, так и девочки будут сами стирать свою одежду в ванне. Ваша мама позаботится о постельном белье и полотенцах, которые вы будете использовать. Перины будут меняться один раз в неделю, и если ребенок испачкает их, я прикажу вашей матери использовать прорезиненные, а ребенок, которого не приучили ходить в туалет, будет строго наказан.   Я вздохнула и обняла Кори, который затрясся и прижался ко мне, услышав последние слова.   — Шш-ш! Не бойся! Она никогда не узнает о том, что ты сделал. Мы защитим тебя. Мы найдем способ скрыть твои ошибки, если ты будешь их делать.   Крис продолжал:   — Заключение.   Это не требование, а предупреждение. Вот что она написала:   — Вы будете правы, если сделаете вывод, что я буду добавлять к этому списку новые правила, если появится нужда. Не думайте, что сможете обмануть или провести меня, или сыграть какую-нибудь шутку на мой счет, потому что, если вы осмелитесь, на вашей коже и в вашем сознании останутся шрамы на всю жизнь, и ваша гордость будет побеждена и уничтожена. И с этого момента я запрещаю произносить в моем присутствии имя вашего отца или ссылаться на него каким-то образом. Со своей стороны я буду стараться не смотреть на ребенка, который больше всего напоминает его.   На этом список заканчивался. Я бросила вопросительный взгляд на Кристофера. Сделал ли он тот же вывод из последнего абзаца, как и я: по какой-то причине наш отец был причиной того, что нашу мать лишили наследства и так возненавидели.   Понял ли он также, что мы будем оставаться здесь взаперти очень и очень долго?   О Боже, Боже, Боже! Я не смогу вынести и неделю.   Мы не были порождением дьявола, но, безусловно, не были и ангелами! И мы были нужны друг другу. Нам было необходимо смотреть друг на друга, касаться друг друга.   — Кэти, — сказал спокойно мой брат, хитро улыбаясь уголками губ.   Близнецы не сводили с нас глаз, попеременно глядя то на него, то на меня, ежесекундно готовые разделить нашу радость или панику.   — Неужели мы такие уродливые и настолько лишены обаяния, что старуха, которая совершенно очевидно ненавидит нашу мать, как и отца, по причине нам неизвестной, может вечно сопротивляться нашим чарам? Она же пустышка, подделка. Она не имеет в виду того, что здесь говорится.   Он указал жестом на список, который он уже успел сложить и бросить на трюмо. Самолета из него не получилось.   — Неужели мы должны верить этой старой женщине, которая явно не в своем уме, и которую надо изолировать от людей? Или все-таки мы должны верить женщине, которая любит нас, которую мы знаем и которой доверяем? Наша мать позаботится о нас. Она знает, что делает, здесь на нее можно положиться.   Конечно, он был прав. Мы должны полностью доверять матери и полагаться на нее, а не на эту сумасшедшую с ее идиотскими идеями, глазами, похожими на ружейные дула, и кривым, будто прорезанным ножом, ртом.   Очень скоро дедушка внизу сдастся, простит мать, и мы спустимся к нему, в нашей лучшей одежде, со счастливыми улыбками. И увидев нас, он поймет, что мы не безобразны, не глупы, а, напротив, достаточно нормальны, чтобы немного нравиться. Или любить. Кто знает, может когда-нибудь у него в сердце найдется место для любви к своим внукам.

ЧЕРДАК

   Десять утра.   Мы сложили остатки еды в самом холодном месте, которое нам удалось найти, под комодом. Слуги уже наверняка закончили убирать кровати и наводить порядок на верхних этажах в других частях дома. Следующий раз они поднимутся туда через двадцать четыре часа.   Мы устали от комнаты, в которой были заперты, и горели желанием исследовать остальную часть наших ограниченных владений. Мы взяли за руки близнецов и с внутренним трепетом направились к чулану, в котором до сих пор лежали чемоданы с нашей одеждой. Мы не собирались распаковывать их: когда у нас будут вместительные апартаменты, слуги могут сделать это в наше отсутствие, как это обычно бывает в фильмах. Мы все еще верили, что в следующую субботу, когда слуги придут убирать нашу комнату, нас здесь уже не будет, нас освободят.   Под руководством моего старшего брата, держащего за руку младшего, чтобы он не споткнулся, мы начали подниматься вверх по узким, маленьким ступеням темной лестницы. Мы с Кэрри, вцепившейся в мою руку, следовали по пятам за Кори и Кристофером.   Стены были такими узкими, что мы все время касались их плечами.   Наконец, мы достигли цели.   Конечно, до этого мы видели чердаки, кто их не видел? Но не такие, как этот.   Мы стояли, остолбенев, ошеломленно оглядываясь вокруг. Огромный, сумрачный, пыльный, этот чердак тянулся на мили вперед. Противоположная стена была так далеко, что ее трудно было разглядеть. Воздух был тяжелым и неприятно пахнул разложением, старыми, гниющими вещами — уже мертвыми и не преданными земле. Витавшие в нем облака пыли делали все очертания зыбкими и колеблющимися. Казалось, все предметы на чердаке двигались, жили своей собственной жизнью, особенно в отдаленных темных углах. Спереди и сзади было по четыре окна с глубокими мансардными выступами. По бокам, насколько мы могли видеть, окон не было, правда, некоторые пристройки нельзя было рассмотреть из-за удаленности, а мы боялись двинуться вперед сквозь жару и духоту этого места.   Однако, постепенно, шаг за шагом, мы стали продвигаться вперед, удаляясь от лестничного колодца.   Пол состоял из широких досок, мягких и трухлявых. Каждый раз, осторожно ступая на них, мы видели, как какие-то маленькие создания разбегаются у нас из-под ног. На чердаке было достаточно мебели, чтобы обставить несколько домов. Темной, массивной мебели. А ночных горшков, кувшинов, стоящих в больших мисках, было, наверное, двадцать или тридцать штук. Чуть подальше стояла круглая деревянная емкость, напоминающая ванну, обитая по краям железом. Интересно, как они в ней мылись?   Все, что представляло какую-то ценность было закрыто чехлами, серыми от пыли. Эти чехлы вызывали у меня небольшую дрожь — такими странными, жуткими казались они, похожие на призраки вещей, бесконечно перешептывающиеся между собой. Я не хотела слышать, о чем они шептали.   Несколько дюжин старых, перетянутых кожаными ремнями сундуков лежали, загораживая целую стену, покрытые наклейками с иностранными названиями. Наверное, каждый из них объехал вокруг света не один раз. Ящики были очень большими и вполне подошли бы для гробов.   Гигантские шкафы-арсеналы молчаливо подпирали противоположную стену. Проверив их, мы обнаружили в каждом массу старинной одежды. В одном была военная форма конфедератов и союзных войск: двух воюющих сторон в гражданской войне. Мы стали активно обсуждать, как это могло случиться, пока близнецы стояли, прижавшись к нам, глядя вокруг большими, испуганными глазами.   — Ты думаешь, наши предки никак не могли определить, на чьей стороне сражаться в гражданской войне, Кристофер?   — Правильнее сказать, войне между Штатами.   — Думаешь, кто-то из них был шпионом?   — Откуда я знаю?   Загадки, загадки — везде и повсюду. Видимо, брат шел на брата — неплохое открытие из семейной истории. Было бы интересно найти их дневники.   — Посмотри-ка, — сказал Кристофер, доставая мужской кремового цвета шерстяной костюм с коричневыми бархатными лацканами, отделанный по краям более темным коричневым сатином.   Он встряхнул костюм.   Отвратительные крылатые создания полетели из него во все стороны, несмотря на запах средства против молей.   Мы с Кэрри резко отскочили.   — Не будьте младенцами! — сказал Крис, нимало не испуганный. — Моли, которых вы видели, не приносят никакого вреда. Дыры в одежде проедают личинки.   Но мне было все равно. Насекомые есть насекомые, взрослые или дети, не важно. Трудно сказать, почему его так заинтересовал этот проклятый костюм. Зачем нужно было вытаскивать его, чтобы выяснить, как застегивалась в те времена ширинка — молнией или пуговицами?   — Господи, — сказал он, — как наверное трудно было каждый раз расстегивать эти пуговицы!   Но это было мнение Криса.   На мой взгляд, в старые времена люди знали толк в одежде. Как я мечтала походить в сорочке с оборками поверх панталон, с дюжиной изящных юбок, одетых на проволочные обручи, украшенных снизу доверху гофрированными оторочками, шнурками, вышивкой, воздушными лентами из бархата и сатина, а довершил бы это ослепительно-красивое убранство кружевной зонтик от солнца, чтобы оттенить мои золотые кудри и защитить от солнца мою нежную, лишенную морщин и складок кожу. И еще я буду носить с собой веер, чтобы элегантно обмахиваться им, и мои веки при этом будут трепетать, очаровывая всех подряд. О, какая я тогда буду красавица! Подавленные огромностью чердака, близнецы долго молчали, но тут Кэрри не выдержала и издала вопль, который оторвал меня от сладких раздумий. Я снова оказалась в реальности, которая мне совсем не нравилась.   — Здесь очень жа-а-арко, Кэти!   — Да, действительно.   — Мне здесь не нравится!   Взглянув на Кори, который, прижавшись ко мне с восхищением смотрел вверх и по сторонам, я взяла его и Кэрри за руки, и мы отправились дальше посмотреть, что еще мог предложить нам этот чердак. А предложить он мог довольно много.   Тысячи старых книг, сложенных в стопки, потемневшие от времени гроссбухи, письменные столы для офисов, два прекрасных пианино, радио, фонографы, картонные коробки, наполненные никому не нужными принадлежностями давно ушедших поколений. Платья всех видов и размеров, птичьи клетки и подставки для них, лопаты, грабли, фотографии в рамках с изображением бледных и болезненно выглядящих людей, видимо, наших умерших родственников. У некоторых были темные волосы, у некоторых — светлые. Глаза были самыми разными: пронзительными, жестокими, твердыми, печальными, полными горечи, томными, безнадежными, пустыми, но клянусь, как я ни старалась, я не могла найти ни одной пары счастливых глаз. Некоторые улыбались, но большинство — нет. Меня особенно привлекло изображение девушки примерно восемнадцати лет, она улыбалась едва заметной, загадочной улыбкой, напоминающей улыбку Джоконды, только эта девушка была более красивой. Ее формы ниже спины, под платьем с рюшами, были очень впечатляющими. Кристофер уверенно указал на одно из платьев и объявил:   — Ее!   Я взглянула в ту сторону.   — Смотри, — продолжал он восторгаться, — вот это действительно фигура в форме песочных часов! Посмотри: осиная талия, широкие бедра, большая задница. С такими пропорциями, Кэти, можно без труда сделать состояние!   — На самом деле, — сказала я с отвращением, — ты просто ничего не знаешь. Это не естественная фигура. Она носит корсет, который так стянут на талии, что сверху и снизу все выпирает, как из тюбика. Именно из-за корсетов женщины так часто падали в обморок и посылали за нюхательной солью.   — Как можно послать за нюхательной солью, если ты в обмороке? — спросил он с сарказмом. — И, кроме того, сверху, хоть с корсетом, хоть без корсета, не может выпирать то, чего там нет.   Он снова оглядел изящную молодую женщину.   — Знаешь, она чем-то похожа на маму. Если бы она по другому укладывала волосы и носила современную одежду, она была бы ее точной копией.   Ну уж! Наверное, нашей маме не пришло бы в голову страдать от стягиваюшей грудь железной клетки, чтобы кому-то понравиться!   — Но эта девушка просто хорошенькая, — заключил Кристофер. — Наша мама настоящая красавица.   В огромном помещении было так тихо, что слышалось биение сердца. Хотя было бы интересно исследовать все сундуки, заглянуть во все коробки, примерять по очереди все эти гниющие изощренные одеяния и фантазировать, фантазировать, фантазировать! Но было так Жарко, душно, пыльно! Мои легкие были уже доверху наполнены грязным пыльным воздухом чердака.   Кроме того, по углам и с потолочных брусьев тут и там свисала паутина, а по стенам и полу ползали гадкие насекомые. Я пока не видела ни одной крысы или мыши, но подумала, что они наверняка есть. Однажды по телевизору мы смотрели фильм о человеке, который сошел с ума и повесился на перекладине на чердаке. В другом фильме муж засунул свою жену в сундук с замками, обитый медью, как раз в такой, что мы здесь видели, а потом захлопнул крышку и оставил ее там умирать. Я снова опасливо взглянула на сундуки, подумав о том, какие секреты, о которых не должны были знать слуги, те скрывали.   Мой брат смотрел на меня проницательным, любопытным взглядом. Я попыталась скрыть свои чувства, но он уже все. понял. Он подошел ближе и, поймав мою руку, сказал голосом, очень похожим на папин:   — Все будет в порядке, Кэти. Для всего этого наверняка найдутся очень простые объяснения.   Я медленно обернулась, удивленная тем, что он успокаивал, а не дразнил меня.   — Ты ведь тоже считаешь, что бабушка ненавидит нас. Почему? И почему дедушка тоже должен ненавидеть нас? Что мы им сделали?   Он пожал плечами, озадаченный не меньше моего. Все еще держась за руки, мы развернулись, чтобы снова окинуть взглядом чердак. Даже наши непривычные глаза могли различить те места, где к старому дому добавлялись новые секции. Толстые квадратные колонны разделяли чердак на части. Я подумала, что, походив взад и вперед по чердаку, можно найти место, где будет больше свежего воздуха и легче дышать.   Близнецы уже начали чихать и кашлять. Они с укором смотрели на нас, недовольные тем, что мы заставляем их находиться в таком месте.   — Послушай, — сказал Кристофер, когда близнецы начали громко жаловаться, — мы можем приоткрыть окна на несколько дюймов, чтобы впустить сюда немного свежего воздуха. Снизу этого никто не заметит.   Потом он отпустил мою руку и побежал вперед, перепрыгивая через коробки, сундуки, мебель, и явно выделываясь, пока я стояла, замерев и держа за руки малышей, испуганных видом места, в которое их привели.   — Посмотри, что я нашел! — позвал меня Кристофер, когда я уже потеряла его из вида. В его голосе слышалось возбуждение. — Сейчас вы получите возможность оценить мое открытие.   Мы побежали к нему, готовые увидеть нечто веселое, интересное, потрясающее, но то, что он нам показал, оказалось комнатой — настоящей комнатой с гипсовыми стенами. Ее никогда не красили, но у нее был настоящий потолок, а не просто брусья.   Она выглядела как классная комната с пятью партами, лицом к которым стоял большой письменный стол. По стенам висели школьные доски, под которыми были книжные полки, наполненные пыльными, старыми фолиантами с линялыми корешками, которые наш постоянный искатель знаний немедленно начал осматривать, произнося вслух заглавия.   Меня привлекли маленькие парты с нацарапанными на них именами и датами, вроде «Джонатан, 11 лет, 1864», или «Аделаида, 9 лет, 1879».   Боже, каким старым был этот дом! Эти люди давно уже превратились в пыль в своих могилах, но они оставили свои имена, чтобы дать нам знать, что когда-то их тоже посылали сюда, наверх. Но зачем их отправляли учиться на чердаке? Они наверняка были желанными детьми, в отличие от нас, презираемых нашими бабушкой и дедушкой. Может быть для них окна были широко открыты. И для них слуги носили наверх уголь или дрова, чтобы топить небольшие печки, расположенные по углам комнаты.   Старая лошадь-качалка с недостающим янтарным глазом покачивалась рядом, и ее спутанный желтый хвост был исполнен печали. Но этого белого с черным пони было вполне достаточно, чтобы исторгнуть из Кори радостный вопль. Он немедленно взобрался в облезлое красное седло и закричал: «Но, лошадка!». И пони, на которую не садились столько лет, поскакала вперед со стуком и скрипом, протестуя всеми своими ржавыми соединениями.   — Я тоже хочу поскакать! — воскликнула Кэрри, — где лошадка для меня?   Я быстро подбежала к ней и, подхватив на руки, усадила позади Кори, так чтобы она могла обхватить его руками и качаться, заливаясь смехом, заставляя разваливающуюся лошадь скакать все быстрее и быстрее. Было действительно странно, что она не ломалась.   Теперь у меня появилась возможность взглянуть на книги, которые так очаровали Кристофера. Я безбоязненно протянула руку и взяла одну из книг, не обращая внимания на заглавие. Стоило мне перелистнуть страницу, как целые легионы плоских многоногих букашек побежали из книги в разные стороны. Я уронила книгу и беспомощно уставилась на рассыпанные страницы. Я ненавидела всех этих мелких тварей — прежде всего пауков, а затем червей. То, что посыпалось со страниц книги, напоминало и тех и других.

thelib.ru

Из Вирджинии ли Вирджиния?

Из Вирджинии ли Вирджиния?

Вирджиния Светлая, Золотая, Темная… Как бы мы ее не называли, она остается Вирджинией — самым распространенным на планете сортом табака, употребляемого для курения.  Вы найдете ее в Латакиевых смесях, в Вирджиниевых /кто бы знал!/. Это удивительный табак, свойства которого позволяют его использовать практически везде. Но что мы знаем о Вирджинии еще?Вирджиния тепловой сушки /flue curing/ родом из… Северной Каролины. Один из местных фермеров после термической обработки табака заметил, что листья сильно изменили цвет и стали светло-желтыми, изменив практически до неузнаваемости в лучшую сторону свои вкусовые качества. Со временем была выведена формула выращивания и сушки табака, который впоследствии стал носить имя Брайтлиф /Brightleaf/.

Для Виргинских табаков характерны высокое содержание сахара в листьях и относительно низкое содержание смол. Это ставит Вирджинию в противовес Берли, который содержит больше смол и содержит довольно мало сахара. Их совместное использование помогает достичь необходимого баланса характеристик табачной смеси. Есть несколько типов Вирджиний, каждая из которых обладает уникальными качествами.

Желтая Вирджиния /Yellow Virginia/ — один из самых сладких табаков, ее листья имеют ярко желтый цвет, обладает повышенной кислотностью, что во вкусе часто отражается оттенком цитрусовых.

Вирджиния Брайт /Bright Virginia/ обычно желто-оранжевого цвета, иногда с уходом цвета в красный, обладает менее резким вкусом, нежели Желтая Вирджиния, и более глубоким.

Оранжевая Вирджиния /Orange Virginia/ одна из наименее сладких Вирджиния и часто по качественным характеристикам ее сравнивают с сеном.

Красная Вирджиния /Red Virginia/  — это тостированный табак, которому присущи ароматы выпеченного хлеба и по сути он занимает последнюю позицию рейтинга содержания сахара.

Термин «Коричневая Вирджиния» /Brown Virginia/ применяется обычно к выдержанному табаку воздушной сушки. В процессе выдержки табак может подвергаться термической обработке, прессованию или любому иному виду обработки табака, после которого табак меняет свой цвет, набирается вкусом и крепостью.

И, в завершении, поджаренная Вирджиния /Stoved Virginia/  — это, как правило, поджаренные до черного цвета на металлических противнях листы  Желтой Вирджинии. В течение этого процесса сахал в табачном листе карамелизируется, а на поверхность выходят фруктовые оттенки вкуса.

Из Вирджинии ли Вирджиния?Брайтлиф часто используют при создании флейков, так как ферментация под прессом и термическая обработка благоприятно влияют на его вкусовые свойства.  Этот табак придает флейкам те самые знаменитые тона сухофруктов — чернослива инжира и других. Прессование Брайтлифоа делает ароматы табака насыщеннее и глубже, делая вкус табака менее сладким. Многие флейки обладают повышенным содержанием «Витамина N», но далеко не все.  Лэйклендские Вирджинии обычно имеют ударную концентрацию этого «витамина».

С повышением процента содержания сахара в табаке повышается и температура его горения и иногда это отрицательно сказывается на языке, вызывая болевые ощущения. Именно поэтому нужно научиться контролировать курение Вирджинии. Термический ожог в корне отличается от «пощипывания» языка, которое по сути является судорогами рецепторов, вызванными химической реакцией.  Широкие возможности контроля температыры горения являются одной из причин высокой ее популярности — один и тот же флейк с различными степенями размятости будет давать разную температуру горения и, как следствие, различные оттенки вкуса. Применение Перика в Вирджиниевых смесях не только меняет его вкус, но и позволяет медленно и прохладно горящему Перику «приручить» температуру горении Вирджинии.

Из Вирджинии ли Вирджиния?Как мы говорили ранее, первые упоминания об использовании Вирджинии Брайт пришли из Северной Каролины, сейчас она выращивается и в штате Мерилэнд,. Плантации Брайтлиф встречаются и за пределами Соединенных Штатов — в Канаде, в некоторых регионах Африки, их можно встретить на огромных отерриториях от Центральной Америки до Бразилии и даже в Европе и Азии. Так как светлая Вирджинии весьма неприхотлива и может произрастать на обедненных почвах, она является самой популярной разновидностью табака для выращивания. Конечно же вкус будет отличаться и зависеть от региона произрастания. Так, например, Американская Вирджиния отличается более высокой сладостью, нежели Африканская. Последняя, в свою очередь может быть использована для контроля за общей сладостью финальной смеси.

Как мы видим, картографическое название «Вирджиния» нам в общем-то не встретилось и поминается лишь в названии сорта табака. Не совсем понятно, как оно закрепилось в названии, особенно если учесть, что Вирджиния никогда особо не выделялась объемами выращиваемого табака, тем не менее Вирджиния носит имя Вирджинии.

Из Вирджинии ли Вирджиния?Табачный куст Вирджинии очень привлекателен, имеет красивые цветы, похожи на лилии. Почки на кусте удалят, чтоб растение не тратило «понапрасну» силы и все полезные вещества пошли в табачный лист, оставляя лишь малую их часть для созревания семя, который пойдут на проращивание. Размеры листа не слишком крупные и колеблятся от немногим менее до не многим более фута в длину. Обычный лист менее доходен, нежели Берли, но Вирджиния высшего грейда может принести немалый доход.

Виргинские табаки используются повсеместно — при производстве трубочного табака, сигарет, кальянного табака, жевательного табака и снюса. Естественная сладость табачного листа позволяет уменьшить количество добавок в табак, что немаловажно, например, для производства сигарет.  По старым законам Британского Содружества добавкой для добавко в табак мог применяться только ликер. Очевидно, что использование алкоголя для ароматизации сигаретного табака было экономически неоправданно.  Бренды Dunhill, Rothman’s, Craven ‘A’ и DuMaurier сделали популярными сигареты, табаком в которых была исключительно Вирджиния. Сладкая и ароматная Вирджиния, а так же Ориенталы, — это одни из немногих типов табака, которые можно использовать без особой ароматизации, что, опять же, активно используется в сигаретной промышленности. Менее ароматные табаки, такие как Белый Берли и Мерилэнд, используются производителями в тех странах, где нет жестких ограничений на ароматизацию табака.

«Я люблю работать с табаком воздушной сушки, это благодарный материал, при помощи которого можно подсластить смесь, сделать ее мягче, помогает сбалансировать смесь. И хотя большинство Вирджиний соусируются, делается это лишь для того, чтоб смягчить резкость табака, убрать негативные его черты, понизить излишнюю кислотность, и соусируется табак в небольших количествах. И сколько бы я ни изучал легендарные смеси всех времен, я не встречал еще ни одного шедевра, в котором бы не присутствовал хоть в малом количестве Брайтлиф.»

– Russ Ouellette

Мануфактура McClelland известна своими великолепными Вирджиниевыми смесями. Их ежегодный выпуск Christmas Cheer раз за разом становится бестселлером. А их смесь 5100 является архетипом Кавендиша на базе Красной Вирджинии. Существует немало знаковых табаков, таких как, например, Rattray’s «Hal O’ The Wynd» и Marlin Flake, Lane’s MV-1000 и все они — Вирджиния.

Какое бы название вы ни вспомнили, какой бы табак ни назвали, практически со сопроцентной уверненностью можно сказать, что он содержит Вирджинию в том или ином виде. Вирджиния — первый элемент, который ложится в основу смеси, на базе которой, как здание на фундаменте, блендеры выстраивают смесь.  И если бы не чья-то ошибка, не случайность, благодаря которой листы табака впервые подверглись воздействию высоких температур, мы могли не иметь табаков Вирджинии сегодня. Так что, не все ошибки — плохо.

 

Russ Ouellette

Автор статьи: Russ Ouellette, блендер и создатель линейки табаков под маркой «Hearth & Home» для Habana Premium Cigar Shoppe

Перевод и публикация статьи выполнены с любезного разрешения PipesMagazine, оригинал статьи находится на сайте PipesMagazine.com

torchez.ru

Вирджиния Эндрюс «Цветы на чердаке»

Аннотация:

Жила-была счастливая семья: отец, мать и четверо прелестных белокурых детей. Но внезапно отец гибнет в автокатастрофе. Спасая себя и детей от нищеты, Коринна Доллангенджер возвращается к своим родителям, невероятно богатым, но суровым и жестоким людям, много лет назад изгнавшим ее из дома. Ей предстоит снова завоевать расположение своего отца, чтобы унаследовать его состояние. Но вот проблема: он не должен узнать, что у нее есть дети. И любящая мать прячет своих ангелочков на верхнем этаже огромного родительского дома, где в их распоряжении всего одна комната с выходом на чердак. Коринна уверяет детей, что это совсем ненадолго. Однако проходят дни, месяцы, мучительно медленно тянется время, и наконец дети начинают понимать, что этот тесный, ограниченный мирок может стать единственным, что они увидят в своей жизни...

Экранизации:

— «Цветы на чердаке» / «Flowers in the Attic» 1987, США, реж: Джеффри Блум

Похожие произведения:

{{#if is_admin}} {{/if}} {{/if}} {{#if user_id}} {{/if}}

 

 

{{#if avg_work_mark}} {{avg_work_mark}} ({{analog.work_markcount}}) {{else}}  -  {{/if}}

{{#if analog.work_mark}}{{analog.work_mark}}{{else}}-{{/if}}

{{analog.responses_count}} отз.

fantlab.ru

Цветы на чердаке. Содержание - Вирджиния Эндрюс Цветы на чердаке

Вирджиния Эндрюс

Цветы на чердаке

* * *

Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само собой: «Открой окно навстречу солнцу». И все же, я с сомнением отношусь к такому названию. В гораздо большей степени наша судьба подсказывает образ цветов на чердаке. Бумажных цветов. Рожденных такими яркими и тускнеющих на протяжении той бесконечной череды мрачных, серых, кошмарных дней, что мы провели в плену у жадности — узниками надежды. Но мы никогда не делали своих бумажных цветов желтыми.

Чарльз Диккенс часто начинал роман с рождения главного героя, и, поскольку он был нашим с Крисом любимым писателем, я хотела бы повторить его манеру, если бы, конечно, смогла. Но он был гением, писавшим с врожденной легкостью, а мне каждое слово, появляющееся на бумаге, доставалось с горькими слезами, кровью, желчью, смешанными с чувством вины и позора. Я думала, мне никогда не будет больно, что стыд — бремя, которое суждено нести другим людям. Но прошли годы, и сейчас, став старше и мудрее, я принимаю его.

Невообразимая ярость, которая когда-то бушевала во мне, поутихла, так что, надеюсь, я смогу писать, примешивая к правде меньше ненависти и пристрастия, чем это было бы несколько лет назад.

Итак, подобно Чарльзу Диккенсу, в этом, с позволения сказать, художественном произведении я скроюсь за вымышленным именем и буду жить в несуществующих местах, моля Бога, чтобы эта книга причинила боль кому следует. Конечно, Бог в своей бесконечной милости позаботится о том, чтобы понимающий издатель собрал мои слова под одной обложкой и помог заострить тот нож, который я собираюсь использовать для своей мести.

Часть первая

ДО СВИДАНИЯ, ПАПА!

Когда я была очень маленькой, в пятидесятых, я действительно верила, что жизнь похожа на бесконечно длинный и солнечный летний день. В конце концов, именно так она начиналась. Пожалуй, я немного могу сказать о своем раннем детстве, но это немногое было светлым и чистым, за что я буду вечно благодарить Всевышнего.

Мы не были ни богатыми, ни бедными. У нас было все необходимое. Может быть, были и предметы роскоши, но это можно было определить только по сравнению с другими, а в нашем миддл-классовом районе все жили более или менее одинаково. Короче и проще говоря, мы росли обыкновенными, «среднестатическими» детьми.

Наш папа отвечал за связи с общественностью в большой фирме, производившей компьютеры и находившейся в Гладстоне, Пенсильвания, городке с населением 12 602 человека.

Судя по всему, отцу сопутствовал огромный успех, потому что его босс часто обедал с нами и рассказывал о работе, с которой он так хорошо справлялся: «С твоим типично американским, пышущим здоровьем и опустошающе приятным лицом, было бы удивительно, если бы хоть один разумный человек мог противостоять тебе, Крис!»

Я всем сердцем соглашалась с ним. Наш отец был само совершенство. Ростом шесть футов два дюйма, весом 180 фунтов, с густыми льняными волосами, чуть-чуть волнистыми, как раз настолько, чтобы дополнить и не испортить его идеальный облик. В его лазурно-голубых глазах светилась любовь к жизни и ее радостям. Прямой нос не был ни слишком толстым, ни слишком узким. Он играл в теннис и гольф как профессионал и плавал так много, что ходил загорелым круглый год. Он постоянно уносился по делам то в Калифорнию, то во Флориду, то в Аризону, то на Гавайи или даже за границу, а мы оставались дома на руках у матери.

Когда по вечерам в пятницу он приходил через парадную дверь — это случалось каждую пятницу, потому что, как он говорил, он не мог переносить разлуки с нами дольше пяти дней — его широкая, счастливая улыбка освещала все вокруг, как маленькое солнце, даже если на улице шел дождь или снег. По всему дому разносился его громоподобный голос, едва он успевал поставить на пол чемоданы: «А ну-ка, идите, поцелуйте меня, если вы меня еще любите!»

Мы с братом обычно прятались где-нибудь у входа, и стоило ему произнести эти слова, мы устремлялись к нему из-за спинки кресла или дивана и бросались в его широко распростертые объятия. Он хватал нас, прижимал к себе и осыпал поцелуями. Пятница… Для нас это был лучший день недели, потому что в этот день к нам возвращался пара. В карманах костюма он приносил для нас подарки поменьше, а в чемоданах находились большие, которые появлялись позже, когда наступала очередь матери. Она терпеливо ждала, пока отец закончит с нами и затем медленно направлялась к нему, приветственно улыбаясь. Радостные огоньки загорались в папиных глазах, и, обняв ее, он долго смотрел ей в лицо, как будто они не виделись по крайней мере год.

По пятницам мама проводила первую половину дня в салоне красоты, где ей обрабатывали и укладывали волосы и делали маникюр, а потом долго принимала ванну с ароматическими маслами. Я забиралась в ее комнату и ждала, пока она появится в облегающем неглиже. Потом она обычно садилась перед трюмо и тщательно наносила косметику. Стремясь научиться, я вбирала в себя все, что она делала, превращаясь из просто хорошенькой женщины в восхитительно красивое создание, и тогда с трудом верилось, что такое возможно на самом деле. Самым удивительным во всем этом было то, что отец искренне верил, что она вообще не пользуется косметикой. Он считал, что такая поразительная красота дана ей от природы.

Слово «любовь» постоянно произносилось у нас дома.

— Ты любишь меня? Потому что я люблю тебя. Ты скучала по мне? Ты рада, что я дома? Ты думала обо мне, когда меня не было?

— Каждую ночь.

— Если ты не скажешь, что ворочалась с боку на бок, мечтая, чтобы я был рядом, прижимая тебя к себе, мне, пожалуй, остается только умереть.

Мама прекрасно знала, как отвечать на такие вопросы — взглядом, еле слышным шепотом и поцелуями.

Однажды мы с Кристофером ворвались в дом через парадную дверь вместе с холодным зимним ветром.

— Снимите обувь в передней, — крикнула из гостиной мама, где она сидела перед камином и вязала маленький белый свитер для куклы. Я тут же решила, что это подарок на Рождество, предназначенный для одной из моих кукол.

— И снимите домашние шлепанцы, когда зайдете сюда, — добавила она.

Мы оставили ботинки, теплые пальто и капюшоны сушиться в передней и побежали в одних носках в гостиную, на белый плюшевый ковер. Комната была выдержана в приглушенных пастельных тонах, чтобы оттенить яркую красоту матери. Нас редко пускали сюда. Гостиная предназначалась для семейных вечеринок, для матери, и мы никогда не чувствовали себя уютно на абрикосовом с позолотой диване или бархатных креслах. Мы предпочитали папину комнату с украшенными темными панелями стенами и жестким диваном, где мы любили кувыркаться и бороться, не боясь ничего повредить.

— На улице такой мороз, мама, — сказала я, задыхаясь, и грохнулась к ее ногам, протягивая свои ноги к огню. — Но ехать домой на велосипедах было просто чудесно. На всех деревьях сосульки блестят, как алмазы, а на кустах как будто хрустальные призмы. Все превратилось в какую-то сказку. Я ни за что не соглашусь жить на юге, где никогда не идет снег.

Кристофер не распространялся о погоде и красотах зимней природы. Он был старше меня на два года и пять месяцев и, как я теперь понимаю, намного проницательнее и умнее.

Он сидел в той же позе, что и я, протянув ноги к огню, но лицо его было обращено к матери, а брови обеспокоенно сходились на переносице. Я тоже взглянула на нее, пытаясь определить, что так взволновало моего брата. Мать быстро и умело вязала, время от времени заглядывая в инструкцию.

— Мама, ты хорошо себя чувствуешь? — спросил он.

— Да, конечно, — ответила она, ласково улыбаясь.

www.booklot.ru