Виктор Ерофеев «Русские цветы зла». Русские цветы


Русские цветы зла: v_r_a_n

Составленная Виктором Ерофеевым антология «Русские цветы зла» впервые увидела свет в 1997 году. Мы возьмём на рассмотрение последнее на этот день издание, вышедшее в 2004 году. Отличие от первого, по всей видимости, только одно – из сборника исчез рассказ Татьяны Толстой «Поэт и муза».

Для начала рассмотрим общую концепцию антологии, тем более, что составитель любезно оформил её на словесном уровне во вступительной статье. Сперва Виктор Ерофеев заявляет, что не любит литературных антологий. А «Русские цветы зла», антологию «другой», по его выражению, литературы, он создал только потому, что «вкусовой букет новой русской литературы имеет самостоятельную ценность смешения». Как представляется, уже одной процитированной фразы достаточно, чтобы понять, насколько велеречив автор статьи. Пышные метафоры, активное использование образных средств, частое курсивное выделение затрудняют понимание его тезисов. Катахрезное сочетание слов увеличивает «мерцание смыслов», и если учитывать литературный опыт автора, это сделано сознательно. В целом вступление повествует о деградации мира и отображении этой деградации в русской литературе. Виктор Ерофеев провозглашает: «Моё поколение стало рупором зла, приняло его в себя, предоставило ему огромные возможности самовыражения». Его антология и призвана показать всеобщую дегуманизацию, вырождение, безнадёжность, отразить многоликость воцарившегося зла. Чтобы не быть голословным, Виктор Ерофеев обосновывает неслучайность присутствия каждого текста в «Русских цветах зла».

Вот, например, пассаж о рассказе Венедикта Ерофеева: «Оказавшись подпольным, стыдливым морализмом, юродство дало полугерою-полуавтору (такие кентавры распространены в другой литературе) силы для продолжения жизни, для проклятия властей предержащих, помогло обрести уверенность в правоте особого сплава самоуничижения и национальной гордости, почувствовать себя сопричастным созвездиям». Сказано красиво, витиевато, но смысл можно попробовать распаковать только после прочтения соответствующего рассказа Венедикта Ерофеева «Василий Розанов глазами эксцентрика». Также следует обратить внимание на утверждение Виктора Ерофеева о том, что «последняя четверть XX века в русской литературе определилась властью зла». Получается, составитель антологии в пределах одной и той же статьи сам себе противоречит: если герой обрёл силы для продолжения жизни и противостояния злу, да ещё и получил уверенность в своей правоте, то у зла нет власти.

Аналогично с «Центрально-Ермолаевской войной» Вячеслава Пьецуха. Говоря коротко, это симпатичный юмористический рассказ о вражде двух деревень, которая заканчивается от духовного переживания, что испытали люди во время солнечного затмения. А значит, снова торжествует добро.

Несколько сложнее ситуация с «Тифозным карантином» Варлама Шаламова. Это не отдельный самостоятельный рассказ, а одна из составляющих цикла. Пожалуй, лучше всего подошло бы сопоставление с главой из книги. Авторская концепция «Колымских рассказов» заключается в том, что они образуют системное единство, обладающее большей художественной выразительностью и ценностью, чем его части по отдельности. Таким образом, разрозненные публикации рассказов – прямое нарушение писательского замысла. Конкретно про «Тифозный карантин» Шаламов в эссе «О прозе» говорит, что этот рассказ – «кончающий описание кругов ада, и машина, выбрасывающая людей на новые страдания, на новый “Этап” (этап!), – рассказ, который не может начинать книги». Виктор Ерофеев как раз «Тифозным карантином» и открывает свою антологию. Он правильно указывает в предисловии, что «рассказы Варлама Шаламова, проведшего в тюрьмах и лагерях семнадцать лет, написаны не Орфеем, спустившимся в ад, а Плутоном, поднявшимся из ада», но почему-то не учитывает слово «поднявшимся». Даже простое чтение «Колымских рассказов» убеждает, что эстетические и морально-нравственные ценности Шаламова кардинально отличаются от тех установок, что задекларированы младшим Ерофеевым.

Точно так же можно подвергнуть сомнению правомочность включения и многих других текстов в данную антологию. Впрочем, это уже сделали до нас Александра Горячева и Олег Солдатов в своих статьях. Позволим себе воспроизвести их выводы.

«Самым махровым цветочком, – утверждает Александра Горячева, – остаётся сам В. Ерофеев, не блёкнут в сравнении с ним только А. Гаврилов, В. Сорокин, Е. Попов и Юлия Кисина. Их произведения будто поразил беспощадный текстовый вирус: обдумать – ничего не значит, вообразить – невозможно, произнести – простите, но мой речевой аппарат иначе устроен – не смогу. Слаб современный язык описать то, что за его пределами.Во зле пусть останется и Астафьев, который и при соцреализме печатался, и в "Цветах" ко двору пришёлся».

Остальные тексты, по мнению Горячевой «не так страшны, как их малюет Ерофеев, и только в том их вина, что слишком уж легко они вписались в игры со злом, хотя некоторые и в святочном сборнике оказались бы вполне уместны, а все потому, что голы в своей убогой, сознательно лишенной языка, аллегорической пустоте и подвержены любой интерпретации, как простуде».

Олег Солдатов в своём брюзгливом разборе восклицает: «Истинное зло – это ложь!» и утверждает, что если в «рассказе нет лжи, значит он не есть зло». Честными для него оказываются почти все тексты сборника, кроме произведений шести авторов (В. Сорокина, Д. Пригова, Л. Рубинштейна, Ю. Кисиной, И. Яркевича и самого Виктора Ерофеева).

И подытоживает Солдатов свою статью следующим образом: «Несмотря на попытку составителя громким названием ввести читателя в досадное заблуждение, получился неплохой букет вечных ценностей, где критериями являются новизна и оригинальность материала, красота и художественность изложения, глубина и искренность переживания. Теперь, по прочтении всей книги, мне понятно, что же такое "Русские цветы зла". Это то, что дурно пахнет, колется и мешает расти тому, что действительно является украшением жизни. Но таких в книге меньше половины, так что можно брать весь букет, а затем выкинуть лишнее».

Так почему же Виктор Ерофеев настаивает на своём? («В русскую литературу вписана яркая страница зла»). И почему с Ерофеевым-маленьким мало кто соглашается? Исследователь Михаил Берг высказывает мысль, что «название сборника носит чисто рекламный, экспортно-коммерческий характер». Первые издания антологии были на немецком, английском, французском языках, и на Западе к России отношение до сих пор насторожённое, а образ «Империи Зла» хоть и потускнел, но не исчез. «Другая литература», утверждает Берг, просто разрушила чистоту применения известного советского словосочетания, которое до сих пор по инерции употребляется в формулах награждения: «за достижения в области литературы и искусства». Такая формулировка «разъединяла литературу и искусство и позволяла полагать, что «поэт в России больше, чем поэт», а литература больше искусства благодаря факультативным, дополнительным измерениям учительства, наставничества, проповедничества. «Вторая литература» всего лишь попыталась стать просто искусством, более-менее чистым. И при чем здесь – «цветы зла»?»

Таким образом, можно заключить, что «зло самовыразилось» во всех текстах этой антологии только по представлению составителя. При ближайшем рассмотрении оказывается, что далеко не каждое произведение сборника соответствует убеждениям (искренним ли?) Виктора Ерофеева. Вполне вероятно, что это лишь маркетинговый ход, потребный для того, чтобы свести на одном поле совершенно различных, разноимённо заряженных позднесоветских писателей. О тех же, чьи тексты органично укладываются в концепцию сборника, оптимистично высказалась Александра Горячева: «Однако нельзя не отметить и положительного момента. Они взяли на себя тяжёлую и неблагодарную миссию – прописать все безобразия, и тщательно сделали это так, что повторить вряд ли захочется. Так они помогут нам пройти кризис, чтобы начать по-другому».

Впрочем, оптимистичен и сам Виктор Ерофеев в финале своей статьи. Нам кажется, в его заключительном вопросе «Что дальше?» нет ужаса, как утверждает, например, исследователь Ю. В. Бабичева, а есть лишь любопытство.

v-r-a-n.livejournal.com

Виктор Ерофеев «Русские цветы зла»

Обозначения:   циклы   романы   повести   графические произведения   рассказы и пр.

fantlab.ru

  • Русские цветы зла (1997), написано в 1993 // Автор: Виктор Ерофеев  
7.40 (5)

-

  • Тифозный карантин написано в 1959 // Автор: Варлам Шаламов  
8.67 (46)

-

  • Золотой шнурок (1987) // Автор: Андрей Синявский  
4.75 (4)

-

  • Людочка (1989) // Автор: Виктор Астафьев  
8.17 (46)

-

  • Тетрадь индивидуалиста // Автор: Юрий Мамлеев  
7.22 (9)

-

  • С кошёлочкой (1982), написано в 1981 // Автор: Фридрих Горенштейн  
8.00 (6)

-

  • Компромисс пятый // Автор: Сергей Довлатов  
8.25 (32)

-

  • Василий Розанов глазами эксцентрика  [= Я вышел из дому…; Проза из журнала "Вече"] (1973) // Автор: Венедикт Ерофеев  
8.36 (22)

-

1 отз.
  • Любовь тигра (1990) // Автор: Валерий Попов  
7.00 (3)

-

  • Тревожная куколка (1989) // Автор: Саша Соколов  
7.60 (10)

-

  • Духовка (1981) // Автор: Евгений Харитонов  
8.25 (4)

-

1 отз.
  • The Night supper (1989) // Автор: Эдуард Лимонов  
7.60 (5)

-

  • Центрально-Ермолаевская война (1988) // Автор: Вячеслав Пьецух  
7.43 (7)

-

  • Поэт и муза (1986) // Автор: Татьяна Толстая  
7.42 (43)

-

  • Как съели петуха (1987) // Автор: Евгений Попов  
7.67 (3)

-

  • История майора Симинькова // Автор: Анатолий Гаврилов  
8.00 (3)

-

  • Заседание завкома (1998) // Автор: Владимир Сорокин  
7.06 (69)

-

1 отз.
  • Игра в чины // Автор: Дмитрий Александрович Пригов  
7.67 (3)

-

  • Описания предметов // Автор: Дмитрий Александрович Пригов  
7.33 (3)

-

  • Расчёты с жизнью // Автор: Дмитрий Александрович Пригов  
7.75 (4)

-

  • Мама мыла раму // Автор: Лев Семёнович Рубинштейн  
8.33 (3)

-

1 отз.
  • Шестикрылый Серафим // Автор: Лев Семёнович Рубинштейн  
7.50 (2)

-

  • Полет голубки над грязью фобии // Автор: Юлия Кисина  
7.00 (2)

-

  • Солженицын, или Голос из подполья // Автор: Игорь Яркевич  
7.50 (2)

-

  • Хрустальный мир (1991) // Автор: Виктор Пелевин  
8.06 (457)

-

10 отз.
  • Сила лобного места (1997) // Автор: Виктор Ерофеев  
6.00 (2)

-

  • Сведения об авторах // Автор: Виктор Ерофеев

РУССКИЕ ЦВЕТЫ Калуга - телефон, адрес, контакты. Отзывы о РУССКИЕ ЦВЕТЫ (Калуга), вакансии

  • Информация о компании
  • Отзывы
  • Вопросы
  • QR код QR-код с контактной информацией организации РУССКИЕ ЦВЕТЫ

    Установите приложение для чтения QR-кодов на свой телефон, чтобы считать код с контактными данными компании РУССКИЕ ЦВЕТЫ, и добавить их в адресную книгу вашего устройства.

К сожалению, нашими пользователями пока еще не было оставлено ни одного отзыва о компании РУССКИЕ ЦВЕТЫ. Вы можете быть первым и оставить свой отзыв .

Сферы деятельности

Похожие компании поблизости

Оставьте отзыв первым

магазин

Оставьте отзыв первым

производственно-торговая фирма

Оставьте отзыв первым

сеть цветочных магазинов

Оставьте отзыв первым

сеть магазинов

Оставьте отзыв первым

салон цветов

Оставьте отзыв первым

садовый центр

Кратко об организации

Фирма РУССКИЕ ЦВЕТЫ из Калуги предоставляет заказчикам товары и услуги в 2 направлениях, в том числе Магазины цветов, Посадочный материал. Компанию можно найти по адресу Шопино, Васильковая, 6 в Калуге. Связаться с представителем организации РУССКИЕ ЦВЕТЫ по интересующим Вас вопросам вы можете по телефону +7 (910) 7083685, на сайте www.rucvet.ru.

Смотрите также

www.orgpage.ru

Петунии Русские красавицы - цветы из сказки

Серия петуний «Русские красавицы» от «Агрофирмы Аэлита» — это группа кустовых многоцветковых гибридов, которые отличаются продолжительным цветением и впечатляющей холодостойкостью. Красавицы распускаются очень рано и стабильно сохраняют декоративность при затяжной непогоде. Цветут они все лето — обильно, пышно и без перерыва.

Аккуратные, компактные (35 см в высоту) кустики прекрасно смотрятся в больших клумбах, контейнерах и кашпо. Гибриды понравятся и тем садоводам, которые выращивают цветочную рассаду на продажу. «Русские красавицы» отлично подходят для производства готовой продукции: от цветущей рассады в кассетах до пышных корзин со взрослыми растениями. В серию вошли четыре гибрида, которые были названы в честь сказочных героинь.

Петуния 'Варвара Краса F1'

Если вы хотите создать стабильно декоративный цветник из однолетних растений, непременно обратите внимание на гибрид 'Варвара Краса F1'. С мая и до заморозков вам будет обеспечена красивая картинка в саду. Нежные розово-лиловые венчики с более темным горлом будут хороши как в одиночестве, так и в соседстве с петуниями других окрасок.

Петуния Варвара Краса F1

Петуния 'Василиса Премудрая F1'

Пурпурно-красный цвет ассоциируется с мудростью и глубиной познания. Его выбирают сильные и решительные люди. Из петуний 'Василиса Премудрая F1' получаются восхитительные цветники — сочные, яркие, запоминающиеся. И не удивительно, ведь за крупными огненно-красными цветками этого гибрида буквально не видно листьев. 

Петуния Василиса Премудрая F1

Петуния 'Елена Прекрасная F1'

'Елена Прекрасная F1' — дивная красавица, которая цветет на протяжении всего лета, без сна и отдыха. Ее лиловые венчики украшает характерный насыщенно-синий рисунок в виде звезды. 

Петуния Елена Прекрасная F1   

Петуния 'Синеглазка F1'

Эффектная темно-синяя 'Синеглазка F1' будет цвести до заморозков, а если вы вовремя занесете кашпо в дом, то продолжит дарить свою красоту и там. Не забывайте удалять отцветшие соцветия, чтобы поддерживать декоративный вид растения.

Петуния Синеглазка F1

Роскошный цветник — не сказка и не вымысел! Гибридные петунии «Русские красавицы» это еще раз подтверждают. Ознакомиться с полным ассортиментом петуний от «Агрофирмы Аэлита» можноЗДЕСЬ Вы еще не знаете, где купить петунии? Найдите ближайший магазин в своем городе.

7dach.ru

Русские цветы добра. Русская критика

Русские цветы добра

Наверное, я покажусь кому-нибудь старомодным и консервативным, но мои взгляды за последние десять лет претерпели мало изменений.

Виктор Мельников

Даже если бросить беглый взор на нынешнюю журнальную продукцию, то совсем нетрудно заметить, что интерес к человеку в ней связан с тремя социальными группами: это — «звезды» (модельеры и их модели, артисты эстрады и кино), это — звездные политики и, наконец, криминальные личности. Все вместе они и составляют ту область, которую назовем «светской хроникой». В ней можно подробно прочитать о скандалах в «благородных семействах», о разводах и любовных романах, о квартирах и машинах, о стиле жизни и способе развлечений. Словом, современный публичный человек отдает себя на обозрение согражданам в своем завлекательно-поверхностном и скандально-внешнем облике. Общим же для всех названных групп «живущих на обложках» людей является демонстрация их благополучия (а оно, как мы знаем, бывает и криминальным). Русский интеллигентный человек (библиотекарь и врач, учитель и писатель) напрочь вынесен за рамки общественного внимания, а между тем именно эти люди связаны с «человеком внутренним». Именно священник, учитель и врач были в русском понимании «терпеливой русской почвой», «главными людьми» — настоящими столпами духовного и физического здоровья общества. Писатель же в России — статья особая. Не он ли являл собою философа и врачевателя, наставника и творца, возвращающего людям свой неземной дар в виде своих сочинений?

Фигура русского интеллигента-труженика вполне сопоставима и с писателем Виктором Мельниковым, о творчестве которого пойдет речь в данной статье. Как прозаик он рождался неспешно и основательно: прежде чем вступить на узкий путь литературы, он занимался поденным журналистким трудом, исколесив страну от Казахстана до Риги, пропустив через себя жгучий азиатский и холодновато-европейский «узор жизни». Он жил многими впечатлениями, сменив разные профессии — от железнодорожника до журналиста. И эта крикливая сутолока жизни, эти многоразличные виды нашего русского величия и нашего русского горя не убоялся Виктор впустить в свое сердце. Путешествуя по другим землям и другим сердцам, журналист-путник нашел-таки «свою землю», свою крепость — в старинной русской Коломне, а вся та «психологическая этнография», естественная для большой страны, как бы «складывалась» до поры до времени в копилку памяти. Накрепко осев в Коломне, мне кажется, он и сам словно бы изменился: щегольской белый костюм европейского денди (таким я запомнила его в первую встречу в Коломне) он поменял на добротный вязаный свитер, сразу придавший его облику неспешность, домашнюю мужскую надежность. Только вот духа богемности, этакой «неги художественного созерцания» или старательного встраивания в «современность» в Викторе Мельникове не было никогда. Он всегда радовал мой глаз собранностью, сосредоточенностью. Этими же качествами, к счастью, обладает и его проза, и его трудное дело — «Коломенский альманах» (главным редактором которого он является). Как обладает сам Виктор и еще одним ценным писательским даром — доверчивым обращением к читателю. Кажется, что он и своего читателя видит не судорожно глотающим очередной детектив или умиляющимся ложно-слезливым сериалам, но намеренно сохраняет его старинный облик — читающего интеллигента, по-прежнему в чем-то простодушно относящегося к литературе, то есть «вкладывающим» себя в те произведения и в ту жизнь, в которую его погружает писатель.

У Виктора Мельникова уже в «новой жизни», в благословенной Коломне, вышло несколько книг прозы. В них — повести и рассказы. Пожалуй, его большая повесть «Зеленый крест» на сегодняшний день — главное, программное произведение. Программное потому, что связано оно по-своему с духом нынешнего времени. А точнее сказать, «поперечной» получилась эта повесть. Когда очередная волна «чернушной литературы» накатила на нас уже с новым, молодым поколением писателей; когда оскорбительная преднамеренность в осознании ничтожества своего народа и своей страны, напротив, не теряет силы, Виктор Мельников говорит читателю о том, что нет незначительных жизней. «Маленькие события в маленьком провинциальном городке» ему интересны так же, как когда-то были интересны Глебу Успенскому, например, сказавшему, что в центре его произведений лежит «большое горе людей, живущих в маленьких избушках». Одним словом писателю Мельникову мила реальность и реальные наши с вами соотечественники.

Почему же русская литература так упрямо держалась и держится принципа «верности жизни»? На этот вопрос отвечали и отвечают по-разному. В отечественной культурной традиции именно способностью писателя выразить правду о русском духе, национальном характере измерялся масштаб его дарования. И пусть одни (как Достоевский) показали нам власть «извращенных идей» над душою русского человека, показали борьбу этого человека за самого себя; и пусть другие (как Толстой) смогли выявить в творчестве истинное человеческое достоинство, служение «людям и родине», увидеть «след красоты» в человеке — все это имеет источником своим некую изначальную, нерасчлененную цельность восприятия жизни. Жизни, имеющей свой Божественный источник. Жизни как непрерывной связи всего со всем. Быть «верным жизни» — не значит ли это еще и соблюдение некой внутренней меры (внутреннего образа) великого в малом, личного сознания в общей осмысливающей мир деятельности?

Сегодня, увы, писательская гримаса скуки появляется все чаще там, где раньше располагался столь естественный смысл литературы. Нынешнего писателя скорее интересует в литературе он сам, а его «действующие лица» уже не отвечают никакой реальности. Собственно это состояние сознания уже давно зафиксировала отечественная литература: у Андрея Белого в «Петербурге» «сознание отделялось от личности, личность же представлялась сенатору как черепная коробка и как пустой опорожненный футляр»… Нынешний писатель в лице такой знаковой фигуры как Виктор Ерофеев составляет антологии «русских цветов зла». Нынешний писатель скорее потопит читателя в физиологических живописаниях, в психических рефлексиях своих героев; расскажет о страстишках и пороках, избегая при этом всего масштабного в человеке. Нынешний писатель умело зарегистрирует «отсутствие жизни», «осколки человека». Скажем так — нет ни теплоты жизни приватного человека, ни «мысли всей страны» (К. Аксаков). И все же в самой нигилистической литературе возьмет, да и мелькнет, бедная и озябшая душа. Душа, продрогшая на сквозняке современной литературы. Душа, которая хотела бы «воплотиться» во что-то более объемное и значимое. В истоке своего творчества писатель не должен быть огражден от всего того, что дышит и живет вокруг него. Именно в акте творчества происходит переплавка того, что зовем мы «современностью», в подлинную реальность художественного бытия.

Виктор Мельников в своей повести «Зеленый крест» взял жизнь в простой и непосредственной форме. Но именно воссоздание жизни в такой отчетливой и ясной литературной форме (без ложного украшательства и «перегрузки» героев мнимыми рефлексиями) — первейшее достоинство его как писателя. Умело закручивая сюжет вокруг беззаконного строительства нефтеперерабатывающего завода в самом историческом центре России (в повести это Трехреченск, Сретенское и окрестности, за которыми узнаются старая Коломна и Голутвин), писатель выстраивает главное свое повествование в двух измерениях: современном и былинном. Не просто исторической, но былинной называет писатель ту землю, на которую, по преданию, ступала нога святого Сергия Радонежского, а под курганами похоронены герои Куликовской битвы, о которых в народе говорят как о «подземном войске», что землю эту охраняют. Отношение к строительству завода-губителя и развело по разные стороны всех героев повести. Собственно «развело» по одному принципу — по принципу отношения к земле. (Скажем сразу, что это для всех нас сегодня вопрос вопросов, дабы только земля у нас осталась общей). Для героев «Зеленого креста», на ней живущих, сретенская земля своя; для деляг-фирмачей (пришлых) — она чужая. Для собравшихся на сход деда Макара с «его вечной самокруткой» и Семена Воронцова — тракториста, крепкого словом, для тетки Пелагеи с ее колкой речью и основательного Ефима Фомичева — для всех них родная земля живая, а потому в чистоте содержать ее требуется. Для пришельцев, обещающих золотые горы и большие деньги обнищавшим людям, абсолютно неизвестен этот инстинкт охранения своего. Сцены схода (и продолжающегося пикитирования на городской площади) даны Мельниковым размашисто и с большим воодушевлением, ибо не купились на посылы люди, сохранив трезвость духа, и не пожертвовали минутной выгодой перед бесценной ценностью земли предков. Чисто и ясно звучит писательский голос: земля, говорит Виктор Мельников, все еще способна объединить нас в народ. И это главный «итог» повести. Земля — эта и святая даль памяти, а потому совсем не выглядят писательской беспочвенной фантазией все те эпизоды, где герои свидетельствуют о чудесах и «странных видениях», с ними случающимися в последнее время.

Конечно, есть у Мельникова и главный герой. Это — Иван Карелин. С ним связан еще один былинный мотив повести, ибо Карелин не просто местный уроженец. До революции его род владел многими землями в округе. Иван Карелин (проживающий в Москве удачливый предприниматель) связан со своей землей попросту инстинктом, как и все те местные жители, что выйдут на сход и не допустят строительства завода-убийцы.

В русских народных сказках часто встречается фигура избавителя (защитника народного). Именно таким и выведет его в повести Виктор Мельников — смелым, наделенным большой физической силой, удачливым, смекалистым, справедливым и нежным (с возлюбленной). Да, в Иване Карелине есть романтическая героика, вольная силушка, но они оправданы и структурой повести, как оправданы и читательской тоской по идеализму. Виктор Мельников естественно и непринужденно соединил в своем герое идеализм и вполне реальную психологию сильного мужчины… Задушевно и тепло описывает он дорогу к дому главного героя. Да и кто из нас, покинувших отчий дом, не знает об этом удивительном волнении узнавания своего кровного —

колыбели своего детства и юности!.. Иван прочно привязан к родине и тем, что сохранился старый барский родовой дом. И тем, что в этом доме по-прежнему ждет его старый дед Лука — прежнего покроя человек. (Его род от века был в услужении у Карелиных, для Ивана же он сохранил и семейные предания, и семейные реликвии.) И вообще, дед Лука — фигура крепкая, целомудренная и простая. Что-то цельное и древнее удалось писателю разглядеть в этом старике.

Да, всем этим людям есть что отстаивать: отстаивать «мирную пристань» своего дома, провинциальную неспешность своей жизни, медленно текущую вереницу дней. Увы, но современная литература и нынешний читатель, кажется, потеряли вкус к тому, что выглядит почти неподвижным в своем мерном и мирном течении. Виктор Мельников и вернул нам эту «потерю», указав, что вся эта простая красота, все это простодушие еще живет и дышит. Дышит теплотою солнечного луча на старых обоях деревянного барского дома; дышит милым соседством, когда все друг друга давным-давно помнят и знают; дышит гостеприимством и срощенностью в то «мы», что объединено общей нуждой и заботой. Герои Мельникова не из тех, кому нужно ехать в столицы или за границы, чтобы найти себя и смысл своей жизни. Тут особый русский тип, умеющий обладать всем, не сходя со своего места. Это — «глубокий в своей односторонности, оседлый житель России». И дело тут не в опрощенчестве (этому соблазну не раз подвергалась русская литература), а именно в самодостаточности жизни на земле. Ведь мир — это, прежде всего, земля. Это поля и леса, которые нужно возделывать и растить. Виктор Мельников усердно засевает наше культурное поле цветами добра. И делает это неспешно, по-провинциальному искренно и с доверием к тебе, дорогой читатель.

Коломенский прозаик показывает нынешнюю русскую провинцию в ее сердечной простоте. Не только «плоть» этой его повести удивительно легка, а герои его даны в «оболочке» чистой и светлой. Новая повесть «Музею требуется экскурсовод» тоже наделена тем самым «легким дыханием», которое делает само чтение увлекательным и радостным. Прозаик остался верен себе — своему писательскому чувству, которое держится какой-то природной симпатией к живому, к человеку. И если на Страшном Суде нас спросят не о тех, кого мы осудили, а о тех, кого мы пожалели, то Виктору будет кем оправдаться. Его новая повесть «Музею требуется экскурсовод» вопреки всяческим модам очень сентиментальна, лирична, добродушна. Это история о встрече разъединенного судьбой. О встрече отца с дочерью, о встрече ее мамы и папы, о встрече хороших людей друг с другом. В повести, несмотря на ловко закрученный сюжет, динамичность, прежде всего прочитываются просторные и красивые человеческие отношения — главной героини Верочки с мужем и матерью Лидией, с ее сестрой Клавдией Николаевной и коллегами по работе в музее, с блестящим художником-копиистом и директором музея (ее отцом). Кажется, что обаяние молодости главной героини (Верочки) разлито в ткани повести столь же естественно, сколь естественно молодости одаривать всех своей непосредственной красотой. Впрочем, счастливая история с абсолютно счастливым концом — это награда за человеческую верность и преданность: семье, мужу, своей Коломне. Не является ли вся жизнь наша своеобразным музеем, в котором мы обязаны собрать и хранить лучшее? И не нужен ли каждому из нас «экскурсовод» на всю жизнь? — спрашивает писатель. Хорошо, если этим «экскурсоводом» станет книга мудрая и человек добрый.

Можно сказать и о «чистоте линий» двух повестей писателя — о несмешении в них добра и зла. У Мельникова и зло (все те авантюристы, что внедряют свой проект строительства, или охраняющий музей мужичок, крадущий портрет Лефорта), и добро (все противостоящие безумному проекту в «Зеленом кресте» и сотрудники музея во второй повести)) совершенно определенны, отчетливы до последней степени яркости. Собственно обе повести так построены, что борьба добра и зла не смотрится нарочито, ибо для писателя естественно (по его писательской натуре) просто присоединиться к той положительной опоре нашей литературы, где всегда существовала боязнь «наклеветать на жизнь».

В «Зеленом кресте» есть, повторим, некоторое романтическое воодушевление, я бы даже сказала, трогательная старомодность (любовь главного героя к Линде). Как есть эта «внутренняя праздничность», сочетающая романтика с реалистом и в повести «Музею требуется экскурсовод». Но в героях коломенского прозаика присутствует и отвага — в решительный момент это воодушевление становится всеобщим, выливается в сход, в акции протеста или в дружную сплоченность коллектива во время беды (а исчезновение из музея прижизненного подлинного портрета Лефорта — это настоящая беда!). Писатель смог точно и без излишеств нарисовать народные характеры, избегая при этом какой-либо мелкой дотошности в «Зеленом кресте», и показать милейшие уездные женские типы в «Музее…». В обеих повестях он, собственно, вывел таких героев, у которых «болит совесть».

Сегодня реализм настойчиво выдается за эстетически неполноправное явление. А я вновь и вновь стою за реализм, поскольку полагаю только это художественное направление имеющим моральную заинтересованность русской судьбой. Никакая «беглая летопись злобы дней» наших газет не заменит этого писательского вдумчивого умения «читать жизнь», слыша в ней слова, звучащие стоном и мольбой, слова участливые и тревожные. Живопись жизни Виктора Мельникова, его «чтение жизни», безусловно, имеет свой угол зрения. Под сочувственным взглядом писателя сама собой слагается в художественное сочетание картина жизни. Жизни, в которой нет унылости, в которой человек способен «выпрямиться во весь рост». Да, весь этот людской калейдоскоп его повестей приводит в движение обстоятельства чрезвычайные — наглое и упорное навязывание проекта строительства нефтеперерабатывающего завода. (в первой) и поиски отца героиней, никогда его не видевшей (во второй). Такие внешние конфликты типичны для дня сегодняшнего. Но при всей очевидности «экологического конфликта», Виктор Мельников писал все же «Зеленый крест» не как «экологическую повесть». А свой «Музей..» — не как детектив. Он говорит о том, как угрожающе в нравственном смысле изменилась связь человека с природой и связь человека с другим человеком (сегодня родственные отношения в семьях часто просто катастрофичны). Если в прошлом веке писатель, обращаясь к природе, говорил, что при зрении ее «улягутся мнимые страсти, утихнут мнимые бури, рассыплются самолюбивые мечты, разлетятся несбыточные надежды» (С. Аксаков), то теперь все иначе — природа больше не воспринимается соразмерным человеку Божественным даром… Человек не связан с ней внутренне; он пронзает ее своей корыстью, она для него словно заранее мертвая. А между тем природа успокаивала и лечила, навевала минуты «благодатные и светлые» не только поэтам. Сегодня она измята, искалечена человеком. Отношение к природе, к земле и человека к человеку являются у писателя той мерой, что свидетельствует об искаженности и испорченности собственно души человека.

«Экологический сюжет» в повести «Зеленый крест» ведет и к обозначению двух разных мироощущений: тех, кто готов переступить любые Богом установленные границы (дабы попросту не способен их воспринимать) и тех, что «выросли прямо из земли», что живут в более обширном историческом времени, не желая сиюминутной выгодой разрушить навсегда мирную прелесть и обаяние жизни, еще способной расти на древней русской земле. Этих своих героев автор прописал любовью — с ними всеми ему хорошо, а не с теми, где и преступление всего лишь «законно-оформленная сделка». Виктор Мельников, собственно, и не тратит себя на раскрашивание злодеев. Они изначально прозрачны в своем злодеянии, несмотря на туман культурных речей. В темноту и беззаконность их души писатель совсем не спускается. Зато, повторим, народные типы преподнесены им сочно и характерно. А увлекательный острый сюжет «Музея…» — только формальный прием для того, чтобы еще ярче выделить и поддержать это влечение всех героев к благообразию: примет, поймет и простить своего отца и свою мать Верочка. И, казалось бы, так долго не могущая состояться, слиться в целое жизнь семьи получит счастливое воссоединение благодаря совсем не благолепным обстоятельствам. Заслуга писателя в том и состоит, что он умеет видеть красоту и там, где много покалеченности. Причем, это не маргинальная в сущности красота светской жизни современных хроник, а красота простая, увиденная среди простых людей.

Обе повести написана крупными мазками. В них нет нынешнего «разглядывания в микроскоп» как эстетического принципа, заменившего прежнее модное «подглядывание в замочную скважину». «Микроскопические явления в душе существуют, — писал К. Аксаков, — но если вы увеличите их в микроскоп и так оставите, а все остальное останется в своем естественном виде, то нарушится мера отношения их ко всему окружающему, и, будучи увеличены, они делаются решительно неверны, ибо им придан неверный объем, ибо нарушена общая мера жизни, ее взаимное отношение, а эта мера и составляет действительную правду». На мой взгляд, Виктору Мельникову как раз и удалось сохранить в повестях верные художественные пропорции — при всей катастрофичности, обделенности и разъединенности должного быть вместе, описанная им современная жизнь и современный человек не лишены нравственного элемента, не лишены памяти земли. В «Музее..» многие страницы отданы истории московского Лефортова — месте расположения музея, где происходит действие. В беседах дочери (Верочки) и обретенного ею отца (директора музея) развертывается прекрасная картина того, как историческая память в человеке может быть жизненно-важной, помогая человеку «справляться с собой», питая его чувства и мысли. А являющийся многим трехреченцам воевода Никола с боярами в «Зеленом кресте», как и слышавшийся гул голосов из-под земли ни автором, ни его героями не воспринимаются как «фантастические элементы». Народное предание всегда бережно хранило такие знаки и знамения как чудесные, требующие от нас, живущих на земле, дела и действия. Если предание живет, то это значит, что жизнь все еще обладает своим внутренним идеалом. Да, собственно, сам Зеленый крест тоже несколько раз будет засвидетельствован в повести. И как символ спасения природы (экологическая эмблема), и как крест-памятник мученикам-воинам, погибшим за Отечество в Куликовской битве. И явился он сретенцам и трехреченцам тогда, как стали востанавливать часовню: «И вскоре глазам изумленных крестьян открылся… зеленый крест. Огромный каменный крест, вырубленный из цельного куска редкостного мрамора. По темно-зеленому фону шли более светлые прожилки. Он был почти целый, даже полировка сохранилась. Только по самой его середине шла трещина…» Обретением этого креста и завершит автор свою повесть. А еще — утвердительным аккордом любви. Герой-заступник Иван Карелин увозит из родного села свою любимую — Линду-Лидию. А в Сретенском наполовину села раскинется «небывалый стол». Народ празднует свою «викторию» над нечестивыми прожектерами. И тут же, на площади, напомнит всем дед Лука о том, что «самих себя забыли», веру свою затоптали, да и призовет всех поутру на расчистку и восстановление часовни. Там и обретут, утверждающий силу их собственной жизни и силу их собственной памяти, Зеленый Крест как символ живой земли. Обретут Крест как «хранитель всея вселенныя».

Но неполным будет рассказ о творчестве писателя без обращения к его рассказам. Рассказ — дело конкретное. Тут нужен случай, нужен факт реальности, характер и динамичный сюжет. В рассказах Мельников сохранит свой прежний провинциальный масштаб — уездного городка, поселка, деревни. Там живут его герои: дети, женщины, старики. Там укутывает он своих героев дымкой пейзажных настроений, так сочетающихся с человеческой жалостливостью. В рассказе «Кольцо» Лешке, молодому парню-работяге («по пьянкам не шатался, из воли материнской не выходил») станет жалко рубить (что для него равнозначно — губить) лес, а потому он откажется от хороших денег. «Чутким и тихим, как девичий вздох» будет у Мельникова осенний воздух в драматичном рассказе «Отчий дом». Тоской кладбищенской, грустью старости веет от печального рассказа «Прощался старик со старухой», а рассказ «Подарок» обдает читателя рождественским семейным теплом, скромным праздничным настроением подмосковного городка.

Всякий мельниковский рассказ обладает своим настроением. Но и всякий рассказ — это ухваченная боль времени. Каким трудным стало детство у наших мальчишек и девчонок! Как оскорбляется их воображение соблазнительными картинками телевизоров, как надвигается на них (в первую очередь) бесстыдство, как много сегодня того, что отравляет начинающуюся жизнь! Самим названием рассказа — «Держись, Колька, держись!» Виктор Мельников словно оказывает взрослую моральную поддержку своему маленькому герою, преследуемому дворовыми хулиганами. Его Колька действительно ощутит в себе человеческое достоинство, окажет сопротивление вымогателям, превращающим наши улицы и дворы в «детский ад». Вообще такой, «выпрямившийся герой» (будь то взрослый или ребенок) — это доверенное лицо писателя Мельникова.

В рассказе «Отчий дом» тоже ухвачена боль — боль наших стариков (родителей), теряющих детей. Теряющих в их лице привязанность к родному месту, дому, а значит — семейному преданию, памяти, ценностям. Старик Санеев, ждущий годами приезда дочери и внучки, еле справляющийся со своей тоской и душевной болью, не желающий верить очевидному — своей брошенности, умрет в тот самый момент, когда явившаяся с мужем дочь (живут в городе и занимаются бизнесом) объявят о своем намерении продать дом отца. Модное ныне занятие «бизнес» обернется в рассказе словом-убийцей, отнимающим у человека его собственно человеческие качества — сочувствия, внимания, нацеленности на другого. Умный натурой, старик возгорится сердцем от соприкосновения с этим, высосавшем из дочери нравственные силы, «бизнесом». Дочь и ее семья для отца-старика — мнимые люди, и непонятно для него чем же они живы? И не притворяются ли они живыми? Санеев — крупный характер в галерее хороших людей Виктора Мельникова. Он из тех, кто жил на земле, и для кого совершенно естественно подчинение власти земли и силе отчего дома. И только найденные соседом (таким же человеком земли), то есть брошенные дочерью треугольники — письма старика с фронта — останутся от его простой и правильной жизни. Но останутся в чужой памяти, в чужой соседской семье…

Не орнаментом и украшением, а фундаментом станет тема дома и в других рассказах писателя. В рассказе «Отпуск в одиночку» Степану, человеку семейному, выпадет доля «встроить» свою наивную честность в «новые экономические условия». Но не уразумеет бедная головушка этой откровенной «наготы действительности» с ее «новым принципом», с ее зоологической правдой — воруй, если сумеешь. И сколько бы не выгадывал он, горемыка, ради семейного бюджета — всюду ему убыток, ибо «ежегодный посев жестокости» и воровства столь разнообразен, что простодушному человеку «выгоднее» будет простодушным и оставаться. А другому семейному герою — Алексею (рассказ «Обида») спасти свое сердце, душу и нормальное отношение к жизни прийдется через разрыв с семьей. Надорванные струны своей души «чинить» поедет он в тот же отчий (материнский) дом.

Кто из нас не знает, что «впечатления действительности» могут быть настолько обременительными, что под ними падет бедный писатель вместе со своим «крылатым конем» Пегасом? Но если писатель пал, то значит это только одно — он лишил себя сам творческой преображающей силы. Виктор Мельников другой породы — он не устает идти по дорогам современной жизни, он находит силы преодолевать и «русское бездорожье», длящееся вот уже второй десяток лет. Мельников — счастливый обладатель «внимательной души». Именно такой душой писал он рассказ «Подарок» — один из лучших, на мой взгляд, рассказов.

В русских семьях любят этот извечный семейный круглый стол — символ житейского миролюбия, тишины и душевности. Именно к этому, семейному праздничному столу стремился отец двух мальчишек-погодков и доброй жены — наш герой Железнов. Но неожиданно дирекция завода устроила клубный вечер, и еще более неожиданно скромный и упорный трудяга Железнов получил роскошный подарок — великолепные напольные часы с боем, поблескивающие лаковыми боками. Обхватив как ребенка эти часы, притащил счастливый отец их в своей дом — любимый, теплый, добрый. Ну, естественно, хорошо знающая что такое нужда, семья обладателя «Новогодних часов» просто онемела. Онемела от страшной красотищи и везения. От веселого звона и блеска. Но, увы, утащит на следующий день он же эти часы в комиссионку, потому как давно обещал своим мальчикам поездку в Москву. «Праздник детям обязательно надо устроить, — говорил он в оправдание жене. — Понимаешь, душе человека обязательно нужен праздник. Хоть маленький, хоть иногда… Причем чем трудней времена, тем он нужнее». Ну, конечно же, поездка получилась волшебной — провинциал, а тем более ребенок, Москву видит иначе, чем живущие в ней. Поездка получилась радостной. Но мы читатели, все время чуть-чуть грустим, помня о прекрасных часах… А потом будет Новый год, и услышит Железнов-отец из-за своей спины волшебный бой… своих часов! Теперь уже ему сделала новогодний подарок жена, продав меховой жакет и выкупив в комиссионке часы. Этот чудный бой их часов «совпадал с боем всех часов на земле». И кажется нам, словно по всей земле стелется праздник, ставший праздником человеческой верности, поддержки. Праздник, на котором красивое, особенное и, главное, жертвенное (часы, заработанные честным трудом за десятки лет, поездка в Москву) победило практичное и утилитарное. И невольно думаешь о том, что когда нестроения внешние, общественные приобретают длительный характер, душа само собой делает запас человечности, запас терпения — своеобразный НЗ, из которого и черпается жертвенное отношение друг к другу. А еще, конечно же, рассказ «Подарок» — о семейной любви как живом созидании жизни.

В Доме родной литературы Виктор Мельников — не случайный гость, не сторонний свидетель. Он — положительный писатель. Он — «житейский рыцарь». Ему, как и всякому писателю, жизнь дает «точку отправления», но направление движения он берет сам. И оно, как мы знаем, может быть любое. Мельников принял идеологию реализма. Но не о подражательности автора идет речь, а о той восприимчивости к мотивам и темам, что есть в нашей Большой литературе. А это значит, что писатель понимает и слышит те силы, которые искони участвуют в творении жизни, выращивая в ней свои цветы добра.

2002 г.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

lit.wikireading.ru


Смотрите также